Гость  →  Регистрация / Вход
Невский Спорт - все о Спорте в Санкт-Петербурге
pda и wap-версии
rss-каналыrss-каналы
Онлайн трансляции:
ЧР. Премьер-лига. «Динамо» — «Зенит», Футбол
События:
Поиск
Расширенный поиск
В закладки
Главная
Архив статей
Архив новостей
Спорт-календарь
Общение
Блоги
Каталог фирм
Полезные сайты
Голосования
On-line трансляции
Выбрать вид спорта
 
Погода
Яндекс.Погода
Баннер НС:


Голосование

Какую команду вы хотели бы видеть соперником Зенита?


Бавария  18% [2625]
   
Барселона  15% [2173]
   
Боруссия  11% [1558]
   
Манчестер Юнайтед  15% [2060]
   
ПСЖ  10% [1442]
   
Реал  14% [1976]
   
Челси  17% [2366]
   

Начало голосования: 15.12.2013
Завершение голосования: 15.01.2014

Комментарии (7)обсудить

Результаты | Архив опросов

Мы поддерживаем
ActiveSport|info


Невский Cпорт > Лента новостей > Футбол
18 апреля 2017 года. Версия для печати | Прочтений: 4243

Футбол. В день матча «Зенит» - «Урал» предоставят бесплатный транспорт

22 апреля бесплатное передвижение большевиков обеспечит «Пассажиравтотранс», в день встречи 24-го тура Премьер-Лиги. Игра между «Зенитом» и «Уралом» пройдёт на новом стадионе «Крестовский».

По последним данным, 70 автобусов начнут движение от станции метро «Петроградская» до автобусной станции «Крестовский остров». По окончании события болельщики смогут также бесплатно добраться обратно, до «Петроградской» и до «Чкаловской», сообщает сайт «Пассажиравтотранс».

Билеты на игру стоят от 700 до 2300 рублей. Встреча начнётся в 14:00 по московскому времени.

Уже этим летом, здесь также пройдет Кубок Конфедераций (КК). Что будет первой частью заявки по адаптации стадиона к главному событию - ЧМ-2018.

Новая станция метро, очевидно, не будет готова и к 2018 году. Контракты с генподрядчиком "Метростроем", заключенные в декабре прошлого года, истекли 31 марта.




Вернуться на главную страницу >>


Последние новости по этому виду спорта:

21 мая 2017 года в 18:32. Голы Кокорина и Данни не помогли «Зениту»: клуб остался без Лиги чемпионов
17 мая 2017 года в 22:50. «Зенит» дома обыграл «Краснодар» (11)
13 мая 2017 года в 18:55. Победив «Крылья Советов», «Зенит» сократил отставание от ЦСКА
7 мая 2017 года в 22:35. «Зенит» умудрился проиграть дома «Тереку» и сделать «Спартак» чемпионом - 0:1
1 мая 2017 года в 17:18. Борьба в Томске: «Зенит» побеждает и обходит ЦСКА
Адрес этой новости: www.nevasport.ru/news.php?id=58902
Обсуждение (46)
Ваше имя регистрация | войтиВаш e-mail
Защитный код:
Включите графику введите код

DЕD 14:36, 09.08.2017 | 188.170.82.210
Деликатно их успокаивая, квакер-библиотекарь вполголоса ворковал:
- И ведь у нас есть, не правда ли, эти бесценные страницы «Вильгельма Мейстера»[661]. Великий поэт — про своего великого собрата по ремеслу.
Колеблющаяся душа, что в смертной схватке с целым морем бед, терзаемая сомнениями и противоречиями, как это бывает в реальной жизни.
Он выступил на шаг вперед в контрдансе скрипнув воловьей кожей и на шаг назад в контрдансе по торжественному паркету он отступил[662].
Безмолвный помощник, приотворив осторожно дверь, сделал ему безмолвный знак.
- Сию минуту, — сказал он, уходяще скрипнув, хоть уйти медля. — Прекрасный и неприспособленный мечтатель в болезненном столкновении с жестокой реальностью. Постоянно убеждаешься, насколько истинны суждения Гете. Истинны при более глубоком анализе.
Двускрипно в куранте унес он анализ прочь. Плешивый, с высшим вниманьем, у двери словам помощника подставил большое ухо: слова выслушал: удалился.
Остались двое.
- Мсье де ла Палисс[663], — язвительно усмехнулся Стивен, — был еще жив за четверть часа до смерти.
- А вы уже отыскали шестерку доблестных медиков[664], — вопросил желчным старцем Джон Эглинтон, — которые бы переписали «Потерянный рай» под вашу диктовку? Он его называет «Горести Сатаны».
Усмехайся. Усмехайся усмешкой Крэнли.
Сперва ее облапил
Потом ее огладил
А после взял и вдруг
Катетер ей приладил.
Ведь он был просто доктор
Веселый парень док...[665]
- Я думаю, для «Гамлета» вам понадобится на одного больше. Число семь драгоценно для мистиков. Сияющая седмица[666], как выражается У.Б.
Блескоглазый с рыжепорослым черепом подле зеленой настольной лампы вглядывался туда где в тени еще темнозеленей брадообрамленное лицо, оллав, святоокий[667]. Рассмеялся тихо: смех казеннокоштного питомца Тринити: безответный.
Многоголосый Сатана, рыдая[668],
Потоки слез лия, как ангелы их льют.
Ed egli avea del cul fatto trombetta[669]
Мои безумства у него в заложниках.
Крэнли нужно одиннадцать молодцев из Уиклоу, чтобы освободить землю предков[670]. Щербатую Кетлин[671] с четырьмя изумрудными лугами: чужак у нее в доме. И одного бы еще, кто бы его приветствовал: аве, равви: дюжина из Тайнахили. Он воркует в тени долины, сзывая их[672]. Юность моей души я отдавал ему, ночь за ночью. Бог в помощь. Доброй охоты.
Моя телеграмма у Маллигана.
Безумство. Поупорствуем в нем.
- Нашим молодым ирландским бардам, — суровым цензором продолжал Джон Эглинтон, — еще предстоит создать такой образ, который мир поставил бы рядом с Гамлетом англосакса Шекспира, хоть я, как прежде старина Бен[673], восхищаюсь им, не доходя до идолопоклонства.
- Все это чисто академические вопросы, — провещал Рассел из своего темного угла, — о том, кто такой Гамлет — сам Шекспир или Яков Первый или же Эссекс[674]. Споры церковников об историчности Иисуса. Искусство призвано раскрывать нам идеи, духовные сущности, лишенные формы[675]. Краеугольный вопрос о произведении искусства — какова глубина жизни, породившей его. Живопись Гюстава Моро — это живопись идей[676]. Речи Гамлета, глубочайшие стихи Шелли дают нашему сознанию приобщиться вечной премудрости, платоновскому миру идей. А все прочее — праздномыслие учеников для учеников. А.Э. рассказывал в одном интервью, которое он дал какому-то янки. Н-ну, тыща чертей, вы молодчага, проф!
- Ученые были сначала учениками, — сказал Стивен с высшею вежливостью.
- Аристотель был в свое время учеником Платона.
- Смею надеяться, он и остался им, — процедил лениво Джон Эглинтон. — Так и видишь его примерным учеником с похвальной грамотой под мышкой.
Он снова рассмеялся, обращаясь к брадообрамленному ответно улыбнувшемуся лицу.
Лишенное формы духовное. Отец, Слово и Святое Дыхание. Всеотец, небесный человек, Иэсос Кристос, чародей прекрасного. Логос, что в каждый миг страдает за нас. Это поистине есть то. Я огнь над алтарем. Я жертвенный жир.
Данлоп, Джадж, что римлянин был самый благородный, А.Э., Арвал, Несказанное Имя, в высоте небес, К.Х., их учитель, личность которого не является тайной для посвященных. Братья великой белой ложи неусыпно следят, не требуется ли их помощь. Христос с сестрою-невестой, влага света, рожденная от девы с обновленной душой, софия кающаяся, удалившаяся в план Будд. Эзотерическая жизнь не для обыкновенного человека. О.Ч. сначала должен избавиться от своей дурной кармы. Однажды миссис Купер Оукли на мгновение улицезрела астральное нашей выдающейся сестры Е.П. Б.[677]
Фу, как нехорошо! Pfuiteufel[678]! Право, негоже, сударыня, совсем негоже глазеть, когда у дамы выглядывает астральное.
Вошел мистер Супер — младой, высокий, легкий и деликатный. Рука его с изяществом держала блокнот — большой, красивый, чистый и аккуратный.
- Вот этот примерный ученик, — сказал Стивен, — наверняка считает, что размышления Гамлета о будущей жизни его сиятельной души — весь этот ненатуральный, ненужный, недраматичный монолог — такие же плоские, как и у Платона.
Джон Эглинтон сказал, нахмурившись, дыша ярым гневом:
- Я клянусь, что кровь моя закипает в жилах, когда я слышу, как сравнивают Аристотеля с Платоном.
- А кто из них, — спросил Стивен, — изгнал бы меня из своего Государства[679]?
Кинжалы дефиниций — из ножен! Лошадность — это чтойность вселошади. Они поклоняются зонам и волнам влечений. Бог — шум на улице: весьма в духе перипатетиков. Пространство — то, что у тебя хочешь не хочешь перед глазами. Через пространства, меньшие красных шариков человечьей крови, пролезали они следом за ягодицами Блейка в вечность, коей растительный мир сей — лишь тень. Держись за здесь и теперь, сквозь которые будущее погружается в прошлое[680][681].
Мистер Супер, полный дружеского расположения, подошел к своему коллеге.
- А Хейнс ушел, — сообщил он.
- Вот как?
- Я ему показывал эту книгу Жюбенвиля[682]. Он, понимаете, в полном восторге от «Любовных песен Коннахта» Хайда. Мне не удалось привести его сюда послушать дискуссию. Он тут же побежал к Гиллу покупать их.
Спеши скорей, мой скромный труд,
К надменной публике на суд[683].
Как горький рок, тебя постиг Английский немощный язык.
- Дым наших торфяников ему одурманил голову, — предположил Джон Эглинтон.
Мы, англичане, сознаем. Кающийся вор. Ушел. А я курил его табачок.
Мерцающий зеленый камень. Смарагд, заключенный в оправу морей[684].
- Люди не знают, как могут быть опасны любовные песни, — оккультически предостерегла Расселова яйцевидная аура. — Движения, вызывающие мировые перевороты, рождаются из грез и видений в душе какого-нибудь крестьянина на склоне холма[685]. Для них земля не почва для обработки, а живая мать.
Разреженный воздух академии и арены рождает грошовый роман, кафешантанную песенку. Франция рождает в лице Малларме изысканнейший цветок развращенности, но вожделенная жизнь — такая, какой живут феаки Гомера, открывается только нищим духом[686].
При этих словах мистер Супер обратил к Стивену свой миролюбивый взор.
- Понимаете, — сказал он, — у Малларме есть чудные стихотворения в прозе, Стивен Маккенна мне их читал в Париже[687]. Одно из них — о «Гамлете»[688].
Он говорит: «Il se promene, lisant au livre de lui-meme»[689], понимаете, читая книгу о самом себе. Он описывает, как дают «Гамлета» во французском городке, понимаете, в провинции. Там выпустили такую афишу.
Его свободная рука изящно чертила в воздухе маленькие значки.
HAMLET ou LE DISTRAIT
Piece de Shakespeare[690]
Он повторил новонасупленному челу Джона Эглинтона:
- Piece de Shakespeare, понимаете. Это так похоже на французов, совершенно в их духе. Hamlet ou...
- Беззаботный нищий[691], — закончил Стивен.
Джон Эглинтон рассмеялся.
- Да, это подойдет, пожалуй, — согласился он. — Превосходные люди, нет сомнения, но в некоторых вещах ужасающе близоруки.
Торжественно-тупое нагроможденье убийств.
- Роберт Грин назвал его палачом души[692], — молвил Стивен. — Недаром он был сын мясника[693], который помахивал своим топором да поплевывал в ладонь.
Девять жизней заплачено за одну — за жизнь его отца[694]. Отче наш иже еси во чистилище. Гамлеты в хаки стреляют без колебаний[695]. Кровавая бойня пятого акта — предвидение концлагеря, воспетого Суинберном[696].
Крэнли, я его бессловесный ординарец, следящий за битвами издалека.
Врагов заклятых матери и дети,
Которых кроме нас никто б не пощадил...
Улыбка сакса или ржанье янки. Сцилла и Харибда.
- Он будет доказывать, что «Гамлет» — это история о призраках, — заметил Джон Эглинтон к сведению мистера Супера. — Он, как жирный парень в «Пиквикском клубе», хочет, чтоб наша плоть застыла от ужаса[697].
О, слушай, слушай, слушай![698]
Моя плоть внимает ему: застыв, внимает.
Если только ты...
- А что такое призрак? — спросил Стивен с энергией и волненьем. — Некто, ставший неощутимым вследствие смерти или отсутствия или смены нравов. Елизаветинский Лондон столь же далек от Стратфорда, как развращенный Париж от целомудренного Дублина. Кто же тот призрак, из limbo patrum[699] возвращающийся в мир, где его забыли? Кто король Гамлет?
Джон Эглинтон задвигался щуплым туловищем, откинулся назад, оценивая. Клюнуло.
- Середина июня, это же время дня, — начал Стивен, быстрым взглядом прося внимания. — На крыше театра у реки поднят флаг. Невдалеке, в Парижском саду, ревет в своей яме медведь Саккерсон. Старые моряки, что плавали еще с Дрэйком, жуют колбаски среди публики на стоячих местах[700].
Местный колорит. Вали все что знаешь. Вызови эффект присутствия.
- Шекспир вышел из дома гугенотов на Силвер-стрит. Вот он проходит по берегу мимо лебединых садков. Но он не задерживается, чтобы покормить лебедку, подгоняющую к тростникам свой выводок. У лебедя Эйвона иные думы[701].
Воображение места. Святой Игнатий Лойола, спеши на помощь![702]
- Представление начинается. В полумраке возникает актер, одетый в старую кольчугу с плеча придворного щеголя, мужчина крепкого сложения, с низким голосом. Это — призрак, это король, король и не король[703], а актер — это Шекспир, который все годы своей жизни, не отданные суете сует, изучал «Гамлета», чтобы сыграть роль призрака. Он обращается со словами роли к Бербеджу[704], молодому актеру, который стоит перед ним по ту сторону смертной завесы, и называет его по имени:
Гамлет, я дух родного твоего отца,
и требует себя выслушать. Он обращается к сыну, сыну души своей, юному принцу Гамлету, и к своему сыну по плоти, Гамнету Шекспиру, который умер в Стратфорде, чтобы взявший имя его мог бы жить вечно.
- И неужели возможно, чтобы актер Шекспир, призрак в силу отсутствия, а в одеянии похороненного монарха Дании[705] призрак и в силу смерти, говоря свои собственные слова носителю имени собственного сына (будь жив Гамнет Шекспир, он был бы близнецом принца Гамлета), — неужели это возможно, я спрашиваю, неужели вероятно, чтобы он не сделал или не предвидел бы логических выводов из этих посылок: ты обездоленный сын — я убитый отец — твоя мать преступная королева, Энн Шекспир, урожденная Хэтуэй?
- Но это копанье в частной жизни великого человека, — нетерпеливо вмешался Рассел.
Ага, старик, и ты?[706]
- Интересно лишь для приходского писаря. У нас есть пьесы. И когда перед нами поэзия «Короля Лира» — что нам до того, как жил поэт? Обыденная жизнь — ее наши слуги могли бы прожить за нас, как заметил Вилье де Лиль[707].
Вынюхивать закулисные сплетни: поэт пил, поэт был в долгах. У нас есть «Король Лир» — и он бессмертен.
Лицо мистера Супера — адресат слов — выразило согласие.
Стреми над ними струи вод, тебе подвластных,
Мананаан, Мананаан, Мак-Лир...[708]
А как, любезный, насчет того фунта, что он одолжил тебе, когда ты голодал?
О, еще бы, я так нуждался.
Прими сей золотой.
Брось заливать! Ты его почти весь оставил в постели Джорджины Джонсон, дочки священника. Жагала сраму.
А ты намерен его отдать?
О, без сомнения.
Когда же? Сейчас?
Ну... нет пока.
Так когда же?
Я никому не должен. Я никому не должен.
Спокойствие. Он с того берега Война[709]. С северо-востока. Долг за тобой.
Нет, погоди. Пять месяцев. Молекулы все меняются. Я уже Другой я. Не тот, что занимал фунт.
Неужто? Ах-ах-ах![710]
Но я, энтелехия[711], форма форм, сохраняю я благодаря памяти, ибо формы меняются непрестанно.
Я, тот что грешил и молился и постился.
Ребенок, которого Конми спас от порки.
Я, я и я. Я.
А.Э. Я ваш должник.
- Вы собираетесь бросить вызов трехсотлетней традиции? — язвительно вопросил Джон Эглинтон. — Вот уж ее призрак никогда никого не тревожил. Она скончалась — для литературы, во всяком случае, — прежде своего рождения.
- Она скончалась, — парировал Стивен, — через шестьдесят семь лет после своего рождения. Она видела его входящим в жизнь и покидающим ее. Она была его первой возлюбленной. Она родила ему детей. И она закрыла ему глаза, положив медяки на веки, когда он покоился на смертном одре.
Мать на смертном одре. Свеча. Занавешенное зеркало. Та, что дала мне жизнь, лежит здесь, с медяками на веках, убранная дешевыми цветами. Uliata rutilantium.
Я плакал один.
Джон Эглинтон глядел на свернувшегося светлячка в своей лампе.
- Принято считать, что Шекспир совершил ошибку, — произнес он, — но потом поскорее ее исправил, насколько мог.
- Вздор! — резко заявил Стивен. — Гений не совершает ошибок. Его блуждания намеренны, они — врата открытия.
Врата открытия распахнулись, чтобы впустить квакера-библиотекаря, скрипоногого, плешивого, ушастого, деловитого.
- Строптивицу, — возразил строптиво Джон Эглинтон, — с большим трудом представляешь вратами открытия. Какое, интересно, открытие Сократ сделал благодаря Ксантиппе?
- Диалектику, — отвечал Стивен, — а благодаря своей матери — искусство рожденья мыслей[712]. А чему научился он у своей другой жены, Мирто (absit nomen![713]), у Эпипсихидиона Сократидидиона[714], того не узнает уж ни один мужчина, тем паче женщина. Однако ни мудрость повитухи, ни сварливые поучения не спасли его от архонтов[715] из Шинн Фейн и от их стопочки цикуты.
- Но все-таки Энн Хэтуэй? — прозвучал негромкий примирительный голос мистера Супера. — Кажется, мы забываем о ней, как прежде сам Шекспир.
С задумчивой бороды на язвительный череп переходил его взгляд, дабы напомнить, дабы укорить, без недоброты, переместившись затем к тыкве лысорозовой лолларда[716], подозреваемого безвинно.
- У него было на добрую деньгу ума[717], — сказал Стивен, — и память далеко не дырявая. Он нес свои воспоминания при себе, когда поспешал в град столичный, насвистывая «Оставил я свою подружку»[718]. Не будь даже время указано землетрясением[719], мы бы должны были знать, где это все было — бедный зайчонок, дрожащий в своей норке под лай собак, и уздечка пестрая, и два голубых окна. Эти воспоминания, «Венера и Адонис», лежали в будуаре у каждой лондонской прелестницы. Разве и вправду строптивая Катарина неказиста? Гортензио называет ее юною и прекрасной[720]. Или вы думаете, что автор «Антония и Клеопатры», страстный пилигрим[721], вдруг настолько ослеп, что выбрал разделять свое ложе самую мерзкую мегеру во всем Уорикшире?
Признаем: он оставил ее, чтобы покорить мир мужчин. Но его героини, которых играли юноши, это героини юношей. Их жизнь, их мысли, их речи — плоды мужского воображения. Он неудачно выбрал? Как мне кажется, это его выбрали. Бывал наш Вилл и с другими мил, но только Энн взяла его в плен.
Божусь, вина на ней[722]. Она опутала его на славу, эта резвушка двадцати шести лет[723]. Сероглазая богиня[724], что склоняется над юношей Адонисом, нисходит, чтобы покорить[725], словно пролог счастливый к возвышенью[726], это и есть бесстыжая бабенка из Стратфорда, что валит в пшеницу своего любовника, который моложе нее.
А мой черед? Когда?
Приди!
- В рожь, — уточнил мистер Супер светло и радостно, поднимая новый блокнот свой радостно и светло.
И с белокурым удовольствием для всеобщего сведения напомнил негромко:
Во ржи густой слила уста
Прелестных поселян чета[727].
Парис: угодник, которому угодили на славу.
Рослая фигура в лохматой домотканине поднялась из тени и извлекла свои кооперативные часы.
- К сожалению, мне пора в «Хомстед».
Куда ж это он? Почва для обработки.
- Как, вы уходите? — вопросили подвижные брови Джона Эглинтона. — А вечером мы увидимся у Мура? Там появится Пайпер[728].
- Пайпер? — переспросил мистер Супер. — Пайпер уже вернулся?
Питер Пайпер с перепою пересыпал персики каперсами.
- Не уверен, что я смогу. Четверг. У нас собрание[729]. Если только получится уйти вовремя.
Йогобогомуть в меблирашках Доусона. «Изида без покрова». Их священную книгу на пали мы как-то пытались заложить. С понтом под зонтом, на поджатых ногах, восседает царственный ацтекский Логос, орудующий на разных астральных уровнях, их сверхдуша, махамахатма. Братия верных, герметисты, созревшие для посвященья в ученики, водят хороводы вокруг него, ожидают, дабы пролился свет. Луис Х. Виктори, Т. Колфилд Ирвин. Девы Лотоса ловят их взгляды с обожаньем, шишковидные железы их так и пылают. Он же царствует, преисполненный своего бога. Будда под банановой сенью. Душ поглотитель и кружитель. Души мужчин, души женщин, душно от душ. С жалобным воплем кружимые, уносимые вихрем, они стенают, кружась.
В глухую квинтэссенциальную ничтожность,
В темницу плоти ввергнута душа.
- Говорят, что нас ожидает литературный сюрприз, — тоном дружеским и серьезным промолвил квакер-библиотекарь. — Разнесся слух, будто бы мистер Рассел подготовил сборник стихов наших молодых поэтов[730]. Мы ждем с большим интересом.
С большим интересом он глянул в сноп ламповых лучей, где три лица высветились, блестя.
Смотри и запоминай.
Стивен глянул вниз на безглавую шляпенцию, болтающуюся на ручке тросточки у его колен. Мой шлем и меч. Слегка дотронуться указательными пальцами. Опыт Аристотеля[731]. Одна или две? Необходимость есть то, в силу чего вещам становится невозможно быть по-другому. Значится, одна шляпа она и есть одна шляпа.
Внимай.
Юный Колем и Старки. Джордж Роберте взял на себя коммерческие хлопоты.
Лонгворт как следует раструбит об этом в «Экспрессе». О, в самом деле? Мне понравился «Погонщик» Колема. Да, у него, пожалуй, имеется эта диковина, гениальность. Так вы считаете, в нем есть искра гениальности? Йейтс восхищался его двустишием: «Так в черной глубине земли Порой блеснет античный мрамор». В самом деле? Я надеюсь, вы все же появитесь сегодня.
Мэйлахи Маллиган тоже придет. Мур попросил его привести Хейнса. Вы уже слышали остроту мисс Митчелл насчет Мура и Мартина? О том, что Мур — это грехи молодости Мартина? Отлично найдено, не правда ли? Они вдвоем напоминают Дон Кихота и Санчо Пансу. Как любит повторять доктор Сигерсон, наш национальный эпос еще не создан. Мур — тот человек, который способен на это. Наш дублинский рыцарь печального образа. В шафранной юбке? О'Нил Рассел? Ну как же, он должен говорить на великом древнем наречии. А его Дульсинея? Джеймс Стивенс пишет весьма неглупые очерки. Пожалуй, мы приобретаем известный вес[732].
Корделия. Cordoglio[733]. Самая одинокая из дочерей Лира[734].
Глухомань. А теперь покажи свой парижский лоск.
- Покорнейше благодарю, мистер Рассел, — сказал Стивен, вставая. — Если вы будете столь любезны передать то письмо мистеру Норману[735]...
- О, разумеется. Он его поместит, если сочтет важным. Знаете, у нас столько корреспонденции.
- Я понимаю, — отвечал Стивен. — Благодарю вас.
Дай тебе Бог. Свиная газетка. Отменно быколюбива.
- Синг тоже обещал мне статью для «Даны». Но будут ли нас читать?
Сдается мне, что будут. Гэльская лига хочет что-нибудь на ирландском[736].
Надеюсь, что вы придете вечером. И прихватите Старки.
Стивен снова уселся.
Отделясь от прощающихся, подошел квакер-библиотекарь. Краснея, его личина произнесла:
- Мистер Дедал, ваши суждения поразительно проясняют все.
С прискрипом переступая туда-сюда, сближался он на цыпочках с небом на высоту каблука[737], и, уходящими заглушаем, спросил тихонько:
- Значит, по вашему мнению, она была неверна поэту?
Встревоженное лицо предо мной. Почему он подошел? Из вежливости или по внутреннему озарению[738]?
- Где было примирение, — молвил Стивен, — там прежде должен был быть разрыв.
- Это верно.
Лис Христов[739] в грубых кожаных штанах, беглец, от облавы скрывавшийся в трухлявых дуплах. Не имеет подруги, в одиночку уходит от погони. Женщин, нежный пол, склонял он на свою сторону, блудниц вавилонских, судейских барынь, жен грубиянов-кабатчиков. Игра в гусей и лисицу. А в Нью-Плейс — обрюзглое опозоренное существо, некогда столь миловидное, столь нежное, свежее как юное деревце, а ныне листья его опали все до единого, и страшится мрака могилы, и нет прощения.
- Это верно. Значит, вы полагаете...
Закрылась дверь за ушедшим.
Покой воцарился вдруг в укромной сводчатой келье, покой и тепло, располагающие к задумчивости.
Светильник весталки.
Тут он раздумывает о несбывшемся: о том, как бы жил Цезарь, если бы поверил прорицателю — о том, что бы могло быть — о возможностях возможного как такового — о неведомых вещах — о том, какое имя носил Ахилл, когда он жил среди женщин[740].
Вокруг меня мысли, заключенные в гробах, в саркофагах, набальзамированные словесными благовониями. Бог Тот, покровитель библиотек, увенчанный луной птицебог. И услышал я глас египетского первосвященника. Книг груды глиняных в чертогах расписных .
Они недвижны. А некогда кипели в умах людей. Недвижны: но все еще пожирает их смертный зуд: хныча, нашептывать мне на ухо свои басни, навязывать мне свою волю.
- Бесспорно, — философствовал Джон Эглинтон, — из всех великих людей он самый загадочный. Мы ничего не знаем о нем, знаем лишь, что он жил и страдал. Верней, даже этого не знаем. Другие нам ответят на вопрос[741]. А все остальное покрыто мраком.
- Но ведь «Гамлет» — там столько личного, разве вы не находите? — выступил мистер Супер. — Я хочу сказать, это же почти как дневник, понимаете, дневник его личной жизни. Я хочу сказать, меня вовсе не волнует, кто там, понимаете, преступник или кого убили...
Он положил девственно чистый блокнот на край стола, улыбкою заключив свой выпад. Его личный дневник в подлиннике. Ta an bad ar an tir. Taim imo shagart[742]. А ты это посыпь английской солью, малютка Джон[743].
И глаголет малютка Джон Эглинтон:
- После того, что нам рассказывал Мэйлахи Маллиган, я мог ожидать парадоксов. Но должен предупредить: если вы хотите разрушить мое убеждение, что Шекспир это Гамлет, перед вами тяжелая задача.
Прошу немного терпения.
Стивен выдержал тяжелый взгляд скептика, ядовито посверкивающий из-под насупленных бровей. Василиск. E quando vede l'uomo l'attosca[744]. Мессир Брунетто[745], благодарю тебя за подходящее слово.
- Подобно тому, как мы — или то матерь Дана[746]? — сказал Стивен, — без конца ткем и распускаем телесную нашу ткань, молекулы которой день и ночь снуют взад-вперед, — так и художник без конца ткет и распускает ткань собственного образа. И подобно тому, как родинка у меня на груди по сей день там же, справа, где и была при рождении, хотя все тело уж много раз пересоткано из новой ткани, — так в призраке неупокоившегося отца вновь оживает образ почившего сына. В минуты высшего воодушевления, когда, по словам Шелли, наш дух словно пламенеющий уголь[747], сливаются воедино тот, кем я был, и тот, кто я есмь, и тот, кем, возможно, мне предстоит быть. Итак, в будущем, которое сестра прошлого, я, может быть, снова увижу себя сидящим здесь, как сейчас, но только глазами того, кем я буду тогда.
Сие покушение на высокий стиль — не без помощи Драммонда из Хоторндена[748].
- Да-да, — раздался юный голос мистера Супера. — Мне Гамлет кажется совсем юным. Возможно, что горечь в нем — от отца, но уж сцены с Офелией — несомненно, от сына.
Пальцем в небо. Он в моем отце. Я в его сыне.
- Вот родинка, которая исчезнет последней, — отозвался Стивен со смехом.
Джон Эглинтон сделал пренедовольную мину.
- Будь это знаком гения, — сказал он, — гении шли бы по дешевке в базарный день. Поздние пьесы Шекспира, которыми так восхищался Ренан[749], проникнуты иным духом.
- Духом примирения, — шепнул проникновенно квакер-библиотекарь.
- Не может быть примирения, — сказал Стивен, — если прежде него не было разрыва.
Уже говорил.
- Если вы хотите узнать, тени каких событий легли на жуткие времена «Короля Лира», «Отелло», «Гамлета», «Троила и Крессиды», — попробуйте разглядеть, когда же и как тени эти рассеиваются. Чем сердце смягчит человек, Истерзанный в бурях мира, Бывалый как сам Одиссей. Перикл, что был князем Тира[750]?
Глава под красношапкой остроконечной, заушанная, слезоточивая.
- Младенец, девочка, у него на руках, Марина.
- Тяга софистов к окольным тропам апокрифов — величина постоянная, — сделал открытие Джон Эглинтон. — Столбовые дороги скучны, однако они-то и ведут в город.
Старина Бэкон: уж весь заплесневел. Шекспир — грехи молодости Бэкона[751].
Жонглеры цифрами и шифрами шагают по столбовым дорогам[752]. Пытливые умы в великом поиске. Какой же город, почтенные мудрецы? Обряжены в имена: А.Э. — эон; Маги — Джон Эглинтон. Восточнее солнца, западнее луны[753]: Tir na n-og[754]. Парочка, оба в сапогах, с посохами.
Сколько миль до Дублина?
Трижды пять и пять.
Долго ли при свечке нам до него скакать?[755]
- По мнению господина Брандеса, — заметил Стивен, — это первая из пьес заключительного периода.
- В самом деле? А что говорит мистер Сидней Ли, он же Симон Лазарь, как некоторые уверяют?
- Марина, — продолжал Стивен, — дитя бури. Миранда — чудо, Пердита — потерянная[756]. Что было потеряно, вернулось к нему: дитя его дочери. Перикл говорит: «Моя милая жена была похожа на эту девочку». Спрашивается, как человек полюбит дочь, если он не любил ее мать?
- Искусство быть дедушкой[757], — забормотал мистер Супер. — L'art d'etre grand...[758]
- Для человека, у которого имеется эта диковина, гениальность, лишь его собственный образ служит мерилом всякого опыта, духовного и практического.
Сходство такого рода тронет его. Но образы других мужей, ему родственных по крови, его оттолкнут. Он в них увидит только нелепые потуги природы предвосхитить или скопировать его самого[759].
Благосклонное чело квакера-библиотекаря осветилось розовою надеждой.
- Я надеюсь, мистер Дедал разовьет и дальше свою теорию на благо просвещения публики. И мы непременно должны упомянуть еще одного комментатора-ирландца — Джорджа Бернарда Шоу. Нельзя здесь не вспомнить и Фрэнка Харриса: у него блестящие статьи о Шекспире в «Сатердей ривью».
Любопытно, что и он также настаивает на этом неудачном романе со смуглой леди сонетов[760]. Счастливый соперник — Вильям Херберт, граф Пембрук. Но я убежден, что если даже поэт и оказался отвергнутым, это более гармонировало — как бы тут выразиться? — с нашими представлениями о том, чего не должно быть.
Довольный, он смолк, вытянув кротко к ним плешивую голову — гагачье яйцо, приз для победителя в споре.
Супружеская речь звучала бы у него суровым библейским слогом. Любишь ли мужа сего, Мириам? Данного тебе от Господа Твоего?
- И это не исключено, — отозвался Стивен. — У Гете есть одно изречение, которое мистер Маги любит цитировать. Остерегайся того, к чему ты стремишься в юности, ибо ты получишь это сполна в зрелые лета[761]. Почему он посылает к известной buonaroba[762], к той бухте, где все мужи бросали якорь[763], к фрейлине со скандальною славой еще в девичестве, какого-то мелкого лордишку, чтобы тот поухаживал вместо него? Ведь он уже сам был лордом в словесности[764], и успел стать отменным кавалером, и написал Ромео и Джульетту". Так почему же тогда? Вера в себя была подорвана прежде времени. Он начал с того, что был повержен на пшеничном поле (виноват, на ржаном), — и после этого он уже никогда не сможет чувствовать себя победителем и не узнает победы в бойкой игре, в которой веселье и смех — путь к постели. Напускное донжуанство его не спасет. Его отделали так, что не переделать. Кабаний клык его поразил туда, где кровью истекает любовь[765][766]. Пусть даже строптивая и укрощена, ей всегда еще остается невидимое оружие женщины. Я чувствую за его словами, как плоть словно стрекалом толкает его к новой страсти, еще темней первой, затемняющей даже его понятия о самом себе. Похожая судьба и ожидает его — и оба безумия совьются в единый вихрь.
Они внимают. И я в ушные полости им лью.
- Его душа еще прежде была смертельно поражена, яд влит в ушную полость заснувшего. Но те, кого убили во сне, не могут знать, каким же способом они умерщвлены, если только Творец не наделит этим знанием их души в будущей жизни. Ни об отравлении, ни о звере с двумя спинами, что был причиной его, не мог бы знать призрак короля Гамлета, не будь он наделен этим знанием от Творца своего. Вот почему его речь (его английский немощный язык) все время уходит куда-то в сторону, куда-то назад.
Насильник и жертва, то, чего он хотел бы, но не хотел бы[767], следуют неотлучно за ним, от полушарий Лукреции[768] цвета слоновой кости с синими жилками к обнаженной груди Имогены[769], где родинка как пять пурпурных точек.
Он возвращается обратно, уставший от всех творений, которые он нагромоздил, чтобы спрятаться от себя самого, старый пес, зализывающий старую рану. Но его утраты — для него прибыль, личность его не оскудевает, и он движется к вечности, не почерпнув ничего из той мудрости, которую сам создал, и тех законов, которые сам открыл. Его забрало поднято[770]. Он призрак, он тень сейчас, ветер в утесах Эльсинора, или что угодно, зов моря, слышный лишь в сердце того, кто сущность его тени, сын, единосущный отцу.
- Аминь! — раздался ответный возглас от дверей.
Нашел ты меня, враг мой![771]
Антракт .
Охальная физиономия с постной миной соборного настоятеля: Бык Маллиган в пестром шутовском наряде продвигался вперед, навстречу приветственным улыбкам. Моя телеграмма.
- Если не ошибаюсь, ты тут разглагольствуешь о газообразном позвоночном? — осведомился он у Стивена.
Лимонножилетный, он бодро слал всем приветствия, размахивая панамой словно шутовским жезлом.
Они оказывают ему теплый прием. Was Du verlachst, wirst Du noch dienen[772].
Орава зубоскалов: Фотий, псевдомалахия, Иоганн Мост[773].
Тот, Кто зачал Сам Себя при посредничестве Святого Духа и Сам послал Себя Искупителем между Собой и другими. Кто взят был врагами Своими на поругание, и обнаженным бичеван, и пригвожден аки нетопырь к амбарной двери и умер от голода на кресте, Кто дал предать Его погребению, и восстал из гроба, и отомкнул ад, и вознесся на небеса где и восседает вот уже девятнадцать веков одесную Самого Себя но еще воротится в последний день судити живых и мертвых когда все живые будут уже мертвы[774].
Glo- oria in excelsis Deo[775].
Он воздевает руки. Завесы падают. О, цветы! Колокола, колокола, сплошной гул колоколов.
- Да, именно так, — отвечал квакер-библиотекарь. — Очень Ценная и поучительная беседа. Я уверен, что у мистера Маллигана тоже имеется своя теория по поводу пьесы и по поводу Шекспира. Надо учитывать все стороны жизни.
Он улыбнулся, обращая свою улыбку поровну во все стороны.
Бык Маллиган с интересом задумался.
- Шекспир? — переспросил он. — Мне кажется, я где-то слыхал это имя.
Быстрая улыбка солнечным лучиком скользнула по его рыхлым чертам.
- Ну, да! — радостно произнес он, припомнив. — Это ж тот малый, что валяет под Синга[776].
Мистер Супер обернулся к нему.
- Вас искал Хейнс, — сказал он. — Вы не видали его? Он собирался потом с вами встретиться в ДХК. А сейчас он направился к Гиллу покупать «Любовные песни Коннахта» Хайда.
- Я шел через музей, — ответил Бык Маллиган. — А он тут был?
- Соотечественникам великого барда, — заметил Джон Эглинтон, — наверняка уже надоели наши замечательные теории. Как я слышал, некая актриса в Дублине вчера играла Гамлета в четыреста восьмой раз. Вайнинг утверждал, будто бы принц был женщиной. Интересно, еще никто не догадался сделать из него ирландца? Мне помнится, судья Бартон[777] занимается разысканиями на эту тему. Он — я имею в виду его высочество, а не его светлость — клянется святым Патриком.
- Но замечательнее всего — этот рассказ Уайльда, — сказал мистер Супер, поднимая свой замечательный блокнот. — «Портрет В.Х.», где он доказывает, что сонеты были написаны неким Вилли Хьюзом, мужем, в чьей власти все цвета.
- Вы хотите сказать, посвящены Вилли Хьюзу? — переспросил квакер-библиотекарь.
Или Хилли Вьюзу? Или самому себе, Вильяму Художнику. В.Х.: угадай, кто я[778]?
- Да-да, конечно, посвящены, — признал мистер Супер, охотно внося поправку в свою ученую глоссу. — Понимаете, тут, конечно, сплошные парадоксы, Хьюз и hews, то есть, он режет, и hues, цвета, но это для него настолько типично, как он это все увязывает. Тут, понимаете, самая суть Уайльда. Воздушная легкость.
Его улыбчивый взгляд с воздушною легкостью скользнул по их лицам.
Белокурый эфеб. Выхолощенная суть Уайльда[779].
До чего же ты остроумен. Пропустив пару стопочек на дукаты магистра Дизи.
Сколько же я истратил? Пустяк, несколько шиллингов.
На ватагу газетчиков. Юмор трезвый и пьяный[780].
Остроумие. Ты отдал бы все пять видов ума, не исключая его, за горделивый юности наряд[781], в котором он, красуясь, выступает. Приметы утоленного желанья[782].
Их будет еще мно. Возьми ее для меня. В брачную пору. Юпитер, охлади их любовную горячку[783]. Ага, поворкуй с ней.
Ева. Нагой пшеничнолонный грех. Змей обвивает ее своими кольцами, целует, его поцелуй — укус.
- Вы думаете, это всего только парадокс? — вопрошал квакер-библиотекарь. — Бывает, что насмешника не принимают всерьез, как раз когда он вполне серьезен.
Они с полной серьезностью обсуждали серьезность насмешника.
Бык Маллиган с застывшим выражением лица вдруг тяжко уставился на Стивена. Потом, мотая головой, подошел вплотную, вытащил из кармана сложенную телеграмму. Проворные губы принялись читать, вновь озаряясь восторженною улыбкой.
- Телеграмма! — воскликнул он. — Дивное вдохновение! Телеграмма!
Папская булла!
Он уселся на краешек одного из столов без лампы и громко, весело прочитал:
- Сентиментальным нужно назвать того, кто способен наслаждаться, не обременяя себя долгом ответственности за содеянное [784]. Подпись: Дедал.
Откуда ж ты это отбил? Из бардака? Да нет. Колледж Грин. Четыре золотых уже пропил? Тетушка грозится поговорить с твоим убогосущным отцом.
Телеграмма! Мэйлахи Маллигану, «Корабль», Нижняя Эбби-стрит. О, бесподобный комедиант! В попы подавшийся клинкианец!
Он бодро сунул телеграмму вместе с конвертом в карман и зачастил вдруг простонародным говорком:
- Вот я те и толкую[785], мил человек, сидим это мы там, я да Хейнс, преем да нюним, а тут те вдобавок эту несут. И этакая нас разбирает тоска по адскому пойлу, что, вот те крест, тут и монаха бы проняло, самого даже хилого на эти дела. А мы как бараны торчим у Коннери — час торчим, потом два часа, потом три, да все ждем, когда ж нам достанется хотя бы по пинте на душу.
Он причитал:
- И вот торчим мы там, мой сердешный, а ты в ус не дуешь да еще рассылаешь такие бумаженции что у нас языки отвисли наружу на целый локоть как у святых отцов с пересохшей глоткой кому без рюмашки хуже кондрашки.
Стивен расхохотался.
Бык Маллиган быстро наклонился к нему с предостерегающим жестом.
- Этот бродяга Синг тебя всюду ищет, чтобы убить, — сообщил он. — Ему рассказали, что это ты обоссал его дверь в Гластуле. И вот он рыскает везде в поршнях, хочет тебя убить.
- Меня! — возопил Стивен. — Это был твой вклад в литературу.
Бык Маллиган откинулся назад, донельзя довольный, и смех его вознесся к темному, чутко внимавшему потолку.
- Ей-ей, прикончит! — заливался он.
Грубое лицо[786], напоминающее старинных чудищ, на меня ополчалось, когда сиживали за месивом из требухи на улице Сент-Андре-дезар. Слова из слов ради слов, palabras[787]. Ойсин с Патриком. Как он повстречал фавна в Кламарском лесу, размахивающего бутылкой вина. C'est vendredi saint![788] Мордует ирландский язык.
Блуждая, повстречал он образ свой. А я — свой. Сейчас в лесу шута я встретил[789].
- Мистер Листер, — позвал помощник, приоткрыв дверь.
- ...где всякий может отыскать то, что ему по вкусу. Так судья Мэдден[790] в своих «Записках магистра Вильяма Сайленса» отыскал у него охотничью терминологию... Да-да, в чем дело?
- Там пришел один джентльмен, сэр, — сказал помощник, подходя ближе и протягивая визитную карточку. — Он из «Фримена» и хотел бы просмотреть подшивку «Килкенни пипл» за прошлый год.
- Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. А что, этот джентльмен?...
Он взял деловитую карточку, глянул, не рассмотрел, отложил, не взглянув, посмотрел снова, спросил, скрипнул, спросил:
- А он?... А, вон там!
Стремительно в гальярде он двинулся прочь, наружу. В коридоре, при свете дня, заговорил он велеречиво, исполнен усердия и доброжелательства, с сознанием долга, услужливейший, добрейший, честнейший из всех сущих квакеров.
- Вот этот джентльмен? «Фрименс джорнэл»? «Килкенни пипл»?
Всенепременно. Добрый день, сэр. «Килкенни...» Ну, конечно, имеется...
Терпеливый силуэт слушал и ждал.
- Все ведущие провинциальные... «Нозерн виг», «Корк икземинер», «Эннискорти гардиан». За тысяча девятьсот третий. Желаете посмотреть?
Ивенс, проводите джентльмена... Пожалуйте за этим служи... Или позвольте, я сам... Сюда... Пожалуйте, сэр...
Услужливый и велеречивый, возглавлял шествие он ко всем провинциальным газетам, и темный пригнувшийся силуэт поспешал за его скорым шагом.
Дверь затворилась.
- Это тот пархатый! — воскликнул Бык Маллиган.
Резво вскочив, он подобрал карточку.
- Как там его? Ицка Мойше[791]? Блум.
И тут же затараторил:
- Иегова, сборщик крайней плоти, больше не существует. Я этого встретил в музее, когда зашел туда поклониться пеннорожденной Афродите. Греческие уста, что никогда не изогнулись в молитве. Мы каждый день должны ей воздавать честь. «О, жизни жизнь, твои уста воспламеняют»[792].
Неожиданно он обернулся к Стивену.
- Он знает тебя. И знает твоего старикана. Ого, я опасаюсь, что он погречистей самих греков[793]. Глаза его, бледного галилеянина, были так и прикованы к ее нижней ложбинке. Венера Каллипига. О, гром сих чресл! «фавн преследует дев, те же укрыться спешат».
- Мы бы хотели послушать дальше, — решил Джон Эглинтон с одобрения мистера Супера. — Нас заинтересовала миссис Ш. Раньше мы о ней думали (если когда-нибудь приходилось) как об этакой верной Гризельде, о Пенелопе у очага[794].
- Антисфен, ученик Горгия, — начал Стивен, — отнял пальму первенства в красоте у племенной матки Кюриоса Менелая, аргивянки Елены, у этой троянской кобылы, в которой квартировал целый полк героев, — и передал ее скромной Пенелопе. Он прожил в Лондоне двадцать лет, и были времена, когда он получал жалованья не меньше чем лорд-канцлер Ирландии. Жил он богато.
Его искусство, которое Уитмен назвал искусством феодализма[795], скорее уж было искусством пресыщения. Паштеты, зеленые кубки с хересом, соусы на меду, варенье из розовых лепестков, марципаны, голуби, начиненные крыжовником, засахаренные коренья. Когда явились арестовать сэра Уолтера Рэли[796], на нем был наряд в полмиллиона франков и, в том числе, корсет по последней моде.
Ростовщица Элиза Тюдор[797] роскошью своего белья могла бы поспорить с царицей Савской. Двадцать лет он порхал между супружеским ложем с его чистыми радостями и блудодейною любовью с ее порочными наслаждениями. Вы знаете эту историю Маннингема[798] про то, как одна мещаночка, увидев Дика Бербеджа в «Ричарде Третьем», позвала его погреться к себе в постель, а Шекспир подслушал и, не делая много шума из ничего, прямиком взял корову за рога.
Тут Бербедж является, устраивает стук у врат[799], а Шекспир и отвечает ему из-под одеял мужа-рогоносца: Вильгельм Завоеватель царствует прежде Ричарда Третьего . И милая резвушка миссис Фиттон оседлай и воскликни: О![800] и его нежная птичка, леди Пенелопа Рич[801], и холеная светская дама годится актеру, и девки с набережной, пенни за раз.
Кур- ля-Рен. Encore vingt sous. Nous ferons de petites cochonneries. Minette? Tu veux?[802]-Сливки высшего света. И мамаша сэра Вильяма Дэвенанта из Оксфорда[803], у которой для каждого самца чарка винца.
Бык Маллиган, подняв глаза к небу, молитвенно возгласил:
- О, блаженная Маргарита Мария Ксамцускок![804]
- И дочь Генриха-шестиженца[805] и прочие подруги из ближних поместий[806], коих воспел благородный поэт Лаун-Теннисон. Но как вы думаете, что делала все эти двадцать лет бедная Пенелопа в Стратфорде за ромбиками оконных переплетов?
Действуй, действуй[807]. Содеянное. Вот он, седеющий шатен, прогуливается в розарии ботаника Джерарда на Феттер-лейн[808]. Колокольчик, что голубей ее жилок[809]. Фиалка нежнее ресниц Юноны[810]. Прогуливается. Всего одна жизнь нам дана. Одно тело. Действуй. Но только действуй. Невдалеке — грязь, пахучий дух похоти, руки лапают белизну.
Бык Маллиган с силою хлопнул по столу Джона Эглинтона.
- Так вы на кого думаете? — спросил он с нажимом.
- Допустим, он — брошенный любовник в сонетах. Брошенный один раз, потом другой. Однако придворная вертихвостка его бросила ради лорда, ради его бесценнаямоялюбовь[811].
Любовь, которая назвать себя не смеет.
- Вы хотите сказать, — вставил Джон бурбон Эглинтон, — что он, как истый англичанин, питал слабость к лордам[812].
У старых стен мелькают молнией юркие ящерицы. В Шарантоне я наблюдал за ними.
- Похоже, что так, — отвечал Стивен, — коль скоро он готов оказать и ему и всем другим и любому невспаханному одинокому лону[813] ту святую услугу, какую конюх оказывает жеребцу. Быть может, он, совсем как Сократ, имел не только строптивую жену, но и мать-повитуху. Но та-то строптивая вертихвостка не нарушала супружеского обета. Две мысли терзают призрака: нарушенный обет и тупоголовый мужлан, ставший ее избранником, брат покойного супруга. У милой Энн, я уверен, была горячая кровь. Соблазнившая один раз соблазнит и в другой.
Стивен резко повернулся на стуле.
- Бремя доказательства не на мне, на вас, — произнес он, нахмурив брови. — Если вы отрицаете, что в пятой сцене «Гамлета» он заклеймил ее бесчестьем, — тогда объясните мне, почему о ней нет ни единого упоминания за все тридцать четыре года, с того дня, когда она вышла за него, и до того, когда она его схоронила. Всем этим женщинам довелось проводить в могилу своих мужчин: Мэри — своего благоверного Джона, Энн — бедного дорогого Вилли, когда тот вернулся к ней умирать, в ярости, что ему первому, Джоан — четырех братьев, Джудит — мужа и всех сыновей, Сьюзен — тоже мужа, а дочка Сьюзен, Элизабет[814], если выразиться словами дедушки, вышла за второго[815], убравши первого на тот свет. О да, упоминание есть. В те годы, когда он вел широкую жизнь в королевском Лондоне, ей, чтобы заплатить долг, пришлось занять сорок шиллингов у пастуха своего отца[816].
Теперь объясните все это. А заодно объясните и ту лебединую песнь, в которой он представил ее потомкам.
Он обозрел их молчание.
На это Эглинтон:
Так вы о завещанье[817].
Юристы, кажется, его уж разъяснили.
Ей, как обычно, дали вдовью часть.
Все по законам.
В них он был знаток,
Как говорят нам судьи.
А Сатана в ответ ему,
Насмешник:
И потому ни слова нет о ней
В наброске первом, но зато там есть
Подарки и для внучки, и для дочек,
И для сестры, и для друзей старинных
И в Стратфорде, и в Лондоне.
И потому, когда он все ж включил
(Сдается мне, отнюдь не добровольно)
Кой- что и ей, то он ей завещал
Свою, притом не лучшую,
Кровать[818]
Punkt[819].
Завещал
Ейкровать
Второсорт
Второвать
Кровещал.
Тпру!
- В те времена у прелестных поселян бывало негусто движимого имущества, — заметил Джон Эглинтон, — как, впрочем, и ныне, если верить нашим пьесам из сельской жизни.
- Он был богатым землевладельцем, — возразил Стивен. — Он имел собственный герб, земельные угодья в Стратфорде, дом в Ирландском подворье. Он был пайщиком в финансовых предприятиях, занимался податными делами, мог повлиять на проведение закона в парламенте. И почему он не оставил ей лучшую свою кровать, если он ей желал мирно прохрапеть остаток своих ночей?
- Были, наверное, две кровати, одна получше, а другая — так, второй сорт, — подал тонкую догадку мистер Второсорт Супер.
- Separatio a mensa et a thalaino[820], — суперсострил Бык Маллиган и повлек улыбание.
- У древних упоминаются знаменитые постели. Сейчас попробую вспомнить, — наморщил лоб Второсорт Эглинтон, улыбаясь постельно.
- У древних упоминается[821], — перебил его Стивен, — что Стагирит, школьник-шалопай и лысый мудрец язычников, умирая в изгнании, отпустил на волю и одарил своих рабов, воздал почести предкам и завещал, чтобы его схоронили подле останков его покойной жены. Друзей же он просил позаботиться о своей давней любовнице (вспомним тут новую Герпиллис, Нелл Гвинн) и позволить ей жить на его вилле.
- А вы тоже считаете, что он умер так? — спросил мистер Супер слегка озабоченно. — Я имею в виду...
- Он умер, упившись в стельку[822], — закрыл вопрос Бык Маллиган. — Кварта эля — королевское блюдо[823]. Нет, вот я лучше расскажу вам, что изрек Доуден[824]!
- А что? — вопросил Суперэглинтон.
Вильям Шекспир и Ко[825], акционерное общество. Общедоступный Вильям. Об условиях справляться: Э. Доуден, Хайфилд-хаус...
- Бесподобно! — вздохнул с восхищением Бык Маллиган. — Я у него спросил, что он думает насчет обвинения в педерастии, взводимого на поэта.
А он воздел кверху руки и отвечает: Мы можем единственно лишь сказать, что в те времена жизнь била ключом[826]. Бесподобно!
Извращенец.
- Чувство прекрасного совлекает нас с путей праведных, — сказал грустнопрекрасный Супер угловатому Углинтону.
А непреклонный Джон отвечал сурово:
- Смысл этих слов нам может разъяснить доктор[827]. Невозможно, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.
Тако глаголеши? Неужели они будут оспаривать у нас, у меня пальму первенства в красоте?
- А также и чувство собственности, — заметил Стивен. — Шейлока он извлек из собственных необъятных карманов. Сын ростовщика и торговца солодом, он и сам был ростовщик и торговец зерном, попридержавший десять мер зерна во время голодных бунтов. Те самые личности разных исповеданий, о которых говорит Четтл[828] Фальстаф и которые засвидетельствовали его безупречность в делах, — они все были, без сомнения, его должники. Он подал в суд на одного из своих собратьев-актеров за несколько мешков солода и взыскивал людского мяса фунт[829] в проценты за всякую занятую деньгу[830]. А как бы еще конюх и помощник суфлера — смотри у Обри[831]- так быстро разбогател? Что бы ни делалось, он со всего имел свой навар. В Шейлоке слышны отзвуки той травли евреев, что разыгралась после того, как Лопеса[832], лекаря королевы, повесили и четвертовали, а его еврейское сердце, кстати, вырвали из груди, пока пархатый еще дышал; в «Гамлете» и «Макбете» — отзвуки восшествия на престол шотландского философуса[833], любившего поджаривать ведьм. В «Бесплодных усилиях любви» он потешается над гибелью Великой Армады. Помпезные его хроники плывут на гребне восторгов в духе Мафекинга[834]. Судят ли иезуитов из Уорикшира[835]- тут же привратник поносит теорию двусмысленности. Вернулся ли «Отважный мореход» с Бермудских островов[836]- пишется тут же пьеса, что восхитила Ренана, и в ней — Пэтси Калибан, наш американский кузен. Слащавые сонеты явились вслед за сонетами Сидни. А что до феи Элизабет, или же рыжей Бесс[837], разгульной девы, вдохновившей «Виндзорских проказниц», то уж пускай какой-нибудь герр из Неметчины всю жизнь раскапывает глубинные смыслы на дне корзины с грязным бельем.
Что ж, у тебя совсем недурно выходит. Вот только еще подпусти чего-нибудь теолого-филологологического. Mingo, minxi, mictum, mingere[838].
- Докажите, что он был еврей, — решился предложить Джон Эглинтон. — Вот ваш декан[839] утверждает, будто он был католик.
Sufflaminandus sum[840]. — В Германии, — отвечал Стивен, — из него сделали образцового французского лакировщика итальянских скандальных басен.
- Несметноликий человек[841], — сметливо припомнил мистер Супер. — Кольридж его назвал несметноликим.
Amplius. In societate huniana hoc est maxime necessarium ut sit amicitia inter multos[842]
- Святой Фома, — начал Стивен...
- Ora pro nobis[843], — пробурчал Монах Маллиган, опускаясь в кресло.
И запричитал с жалобным подвываньем.
- Pogue rnahone! Acushia machree![844] Теперь не иначе пропали мы[845]! Как пить дать пропали!
Все внесли по улыбке.
- Святой Фома[846], — сказал, улыбаясь, Стивен, — чьи толстопузые тома мне столь приятно почитывать в оригинале, трактует о кровосмесительстве с иной точки зрения нежели та новая венская школа, о которой говорил мистер Маги.
В своей мудрой и своеобычной манере он сближает его со скупостью чувств.
Имеется в виду, что, отдавая любовь близкому по крови, тем самым как бы скупятся наделить ею того, кто дальше, но кто, быть может, жаждет ее.
Евреи, которым христиане приписывают скупость[847], больше всех наций привержены к единокровным бракам. Но обвинения эти — по злобе. Те же христианские законы, что дали евреям почву для накопления богатств (ведь им, как и лоллардам[848], убежищем служили бури[849]), оковали стальными обручами круг их привязанностей[850]. Грех это или добродетель — лишь старый Никтоотец[851] откроет нам в Судный день. Но человек, который так держится за то, что он именует своими правами на то, что он именует себе причитающимся, — он будет цепко держаться и за то, что он именует своими правами на ту, кого он именует своей женой. И пусть никакой окрестный сэр смайл[852] не пожелает вола его, или жены его, или раба, или рабыни его, или осла его[853].
- Или ослицы его, — возгласил антифонно Бык Маллиган.
- С нашим любезным Биллом сурово обошлись, — любезно заметил мистер Супер, сама любезность.
- С какой волей?[854]- мягко вмешался Бык Маллиган. — Мы рискуем запутаться.
- Воля к жизни, — пустился в философию Джон Эглинтон, — была волею к смерти для бедной Энн, вдовы Вилла.
- Requiescat![855]- помолился Стивен.
Воли к действию уж нет
И в помине много лет...[856]
- И все же она положена, охладелая, на эту, на второсортную кровать: поруганная царица[857], хотя б вы и доказали, что в те дни кровать была такой же редкостью, как ныне автомобиль, а резьба на ней вызывала восторги семи приходов. На склоне дней своих она сошлась с проповедниками (один из них останавливался в Нью-Плейс и получал кварту хереса за счет города; однако не следует спрашивать, на какой кровати он спал) и прослышала, что у нее есть душа. Она прочла, или же ей прочли, книжицы из его котомки, предпочитая их «Проказницам», и, облегчаясь в ночной сосуд, размышляла о «Крючках и Петлях для Штанов Истинно Верующего» и о «Наидуховнейшей Табакерке, что Заставляет Чихать Наиблагочестивейшие Души»[858]. Венера изогнула свои уста в молитве. Жагала сраму: угрызения совести. Возраст, когда распутство, выдохшись, начинает себе отыскивать бога.
- История подтверждает это, — inquit Eglintonus Chronolologos[859]. — Один возраст жизни сменяется другим. Однако мы знаем из высокоавторитетных источников, что худшие враги человека — его домашние и семья[860]. Мне кажется, Рассел прав. Какое нам дело до его жены, до отца? Я бы сказал, что семейная жизнь существует только у поэтов семейного очага. Фальстаф не был человеком семейного очага. А для меня тучный рыцарь — венец всех его созданий.
Тощий, откинулся он назад. Робкий, отрекись от сородичей своих[861], жестоковыйных праведников[862]. Робкий, в застолье с безбожниками он тщится избегать чаши[863]. Так ему наказал родитель из Ольстера, из графства Антрим[864].
Навещает его тут в библиотеке ежеквартально. Мистер Маги, сэр, вас там желает видеть какой-то господин. Меня? Он говорит, что он ваш отец, сэр.
Подайте- ка мне Вордсворта[865]. Входит Маги Мор Мэтью, в грубом сукне косматый керн[866], на нем штаны с гульфиком на пуговицах, чулки забрызганы грязью десяти лесов, и ветка яблони-дичка в руках[867].
А твой? Он знает твоего старикана. Вдовец.
Спеша из веселого Парижа в нищенскую лачугу к ее смертному ложу, на пристани я коснулся его руки. Голос, звучавший неожиданной теплотой. Ее лечит доктор Боб Кении. Взгляд, что желает мне добра. Не зная меня, однако.
- Отец, — произнес Стивен, пытаясь побороть безнадежность, — это неизбежное зло. Он написал знаменитую пьесу вскоре после смерти отца[868]. Но если вы станете утверждать, что он, седеющий муж с двумя дочерьми на выданье, в возрасте тридцати пяти лет, nel mezzo del cammin di nostra vita[869], и добрых пятидесяти по своему опыту, — что он и есть безусый студиозус из Виттенберга, тогда вам придется утверждать, что его старая мать, уже лет семидесяти, это похотливая королева. Нет. Труп Джона Шекспира не скитается по ночам. Он с часу и на час гниет[870]. Отец мирно почиет, сложивши бремя отцовства и передав сие мистическое состояние сыну. Каландрино[871], герой Боккаччо, был первым и последним мужчиной, кто чувствовал, будто бы у него ребенок. Мужчина не знает отцовства в смысле сознательного порождения. Это — состоянье мистическое, апостольское преемство от единорождающего к единородному[872]. Именно на этой тайне, а вовсе не на мадонне[873], которую лукавый итальянский разум швырнул европейским толпам, стоит церковь, и стоит непоколебимо, ибо стоит, как сам мир, макро- и микрокосм, — на пустоте. На недостоверном, невероятном. Возможно, что amor matris[874], родительный субъекта и объекта, — единственно подлинное в мире. Возможно, что отцовство — одна юридическая фикция. Где у любого сына такой отец, что любой сын должен его любить и сам он любого сына?
Куда это тебя понесло, черт побери?
Знаю. Заткнись. Ступай к черту. На то у меня причины.
Amplius. Adhuc. Iterum. Postea[875].
Или ты обречен этим заниматься?
- Телесный стыд разделяет их настолько прочной преградой, что мировые анналы преступности, испещренные всеми иными видами распутств и кровосмесительств, почти не сообщают о ее нарушениях. Сыновья с матерями, отцы с дочерьми, лесбиянки-сестры, любовь, которая назвать себя не смеет, племянники с бабушками, узники с замочными скважинами, королевы с быками-рекордистами[876]. Сын, пока не родился, портит фигуру; рождаясь, приносит муки, потом разделение привязанности, прибавку хлопот. И он мужчина: его восход — это закат отца, его молодость — отцу на зависть, его друг — враг отца.
Я додумался до этого на рю Мсье-ле-Пренс[877].
- Что в природе их связывает? Миг слепой похоти.
А я отец? А если бы был?
Сморщенная неуверенная рука.
- Африканец Савеллий, хитрейший ересиарх из всех зверей полевых[878], утверждал, что Сам же Отец — Свой Собственный Сын. Бульдог Аквинский[879], которого ни один довод не мог поставить в тупик, опровергает его. Отлично: если отец, у которого нет сына, уже не отец, то может ли сын, у которого нет отца, быть сыном? Когда Ратлендбэконсаутхемптоншекспир[880] или другой какой-нибудь бард с тем же именем из этой комедии ошибок написал «Гамлета», он был не просто отцом своего сына, но, больше уже не будучи сыном, он был и он сознавал себя отцом всего своего рода, отцом собственного деда, отцом своего нерожденного внука, который, заметим в скобках, так никогда и не родился[881], ибо природа, как полагает мистер Маги, не терпит совершенства[882].
Глаза эглинтоньи, вмиг оживившись, искорку удовольствия метнули украдкой. Весел и радостен пуританина взгляд, хоть игл полн тон.
Польстить. Изредка. Но польстить.
- Сам себе отец, — пробормотал сам себе Сынмаллиган. — Постойте-постойте. Я забеременел. У меня нерожденное дитя в мозгу. Афина-Паллада! Пьеса! Пьеса, вот предмет[883]! Дайте мне разрешиться.
Он стиснул свой чреволоб акушерским жестом.
- Что до его семьи, — продолжал Стивен, — то имя матери его живет в Арденском лесу[884]. Ее смертью навеяна у него сцена с Волумнией в «Кориолане»[885]. Смерть его сына-мальчика — это сцена смерти юного Артура в «Короле Иоанне». Гамлет, черный принц, это Гамнет Шекспир. Кто были девушки в «Буре», в «Перикле», в «Зимней сказке» — мы уже знаем. Кто была Клеопатра, котел с мясом в земле Египетской, и кто Крессида, и кто Венера[886], мы можем догадываться. Но есть и еще один член его семейства, чей след — на его страницах.
- Интрига усложняется, — заметил Джон Эглинтон.
Библиоквакер-прыгун вернулся, припрыгивая на цыпочках, личина его подрагивает, суетливо подпрыгивает, поквакивает.
Дверь затворилась. Келья. Огни.
Они внимают. Трое. Они.
Я. Ты. Он. Они.
Начнемте ж, судари.
Стивен. У него было три брата, Гилберт, Эдмунд, Ричард. Гилберт рассказывал в старости неким благородным господам, как однова случись Господин Кассир пожаловали ему вот не соврать дармовой билет и как видал он там в этом самом Лонноне свово брательника что сочиняет пиесы господина Виля в камеди со знатною потасовкой а у того здоровый детина сидел на закорках. Колбаса, что продавали в партере, преисполнила Гилбертову душу восторгом. Он сгинул бесследно — но некий Эдмунд и некий Ричард присутствуют в сочинениях любящего Вильяма.
Магиглинджон. Имена! Что значит имя?[887]
Супер. Ричард, понимаете, это же мое имя. Я надеюсь, у вас найдется доброе словечко для Ричарда, понимаете, уж ради меня.
Смех.
Бык Маллиган (piano, diminuendo).
Тут промолвил медик Дик
Своему коллеге Дэви...[888]
Стивен. В его троице черных Биллов, злокозненных смутьянов, Яго, Ричард-горбун[889] и Эдмунд в «Короле Лире», двоим присвоены имена злых дядюшек. И кстати еще, эту последнюю пьесу он писал или собирался писать в то самое время, когда его брат Эдмунд умирал в Саутуорке.
Супер. Я надеюсь, что на орехи попадет Эдмунду. Я не хочу, чтобы Ричард, мой тезка...
Смех.
Квакерлистер (a tempo). Но тот, кто незапятнанное имя мое крадет...[890]
Стивен (stringendo). Он запрятал свое имя, прекрасное имя, Вильям[891], в своих пьесах, дав его где статисту, где клоуну, как на картинах у старых итальянцев художник иногда пишет самого себя где-нибудь в неприметном уголку. Но он выставил его напоказ в Сонетах, где Вильям преизобилует. Как для Джона о'Гонта[892], его имя дорого для него, столь же дорого, как щит и герб, ради которых он пресмыкался, на черном поясе золотое копье с серебряным острием, honorificabilitudmitatibus[893], — и дороже, чем слава величайшего в стране потрясателя сцены[894]. Что значит имя? Этот вопрос каждый задает себе в детстве, когда впервые пишет то имя, которое, как объясняют ему, есть «его имя».
Звезда, сияющая и днем[895], огнедышащий дракон, поднялась в небесах при его рождении. Она одиноко сияла средь бела дня, ярче, чем Венера ночью, а по ночам светила над дельтой Кассиопеи, созвездия, что раскинулось среди звезд, изображая его инициал. Его взгляд останавливался на ней, стоящей низко над горизонтом, восточной медведицы, когда в полночный час он проходил летними дремлющими полями, возвращаясь из Шоттери[896] и из ее объятий.
Они оба довольны. Я тоже.
Только не говори им, что ему было девять лет, когда она исчезла.
И из ее объятий.
Ждешь, пока тебя улестят и обольстят[897]. Эх ты, тихоня. Кто тебя станет обольщать?
Читай в небесах. Аутонтиморуменос. Бус Стефануменос[898]. Где же твое созвездие? Стиви-Стиви, съел все сливы. S.D.: sua donna. Gia: di lui. Gelindo risolve di non amare S.D.[899].
- Но что же это было, мистер Дедал? — спросил квакер-библиотекарь. — Какое-нибудь небесное явление?
- Ночью — звезда, — отвечал Стивен. — Днем же — облачный столп[900].
О чем еще сказать?
Стивен окинул взглядом свою шляпу, трость, башмаки.
Стефанос[901], мой венец. Мой меч. А эти башмаки его только уродуют ноги. Надо купить пару. Носки дырявые. И носовой платок надо.
- Вы неплохо обыгрываете его имя, — признал Джон Эглинтон. — А ваше собственное довольно странно. Как мне кажется, оно объясняет ваш эксцентрический склад ума.
Я, Маги и Маллиган.
Легендарный искусник[902]. Человек-сокол. Ты летал. Куда же? Нью-хейвен — Дьепп, низшим классом. Париж и обратно. Зуек. Икар. Pater ait[903]. Упал, барахтается в волнах, захлебывается. Зуек, вот ты кто[904]. Быть зуйком.
Мистер Супер в тихом воодушевлении поднял блокнот:
- Это очень интересно, потому что мотив брата, понимаете, встречается и в древнеирландских мифах. Как раз то, о чем вы говорите. Трое братьев Шекспиров. И то же самое у Гриммов, понимаете, в сказках. Там всегда третий брат — настоящий супер-герой, он женится на спящей принцессе, и все такое.
Супер из супер-братьев. Хороший, получше, супер.
Библиоквакер припрыгал и стал подле.
- Мне бы хотелось полюбопытствовать, — начал он, — о ком это вы из братьев... Как я понял, вы намекаете, что были предосудительные отношения с одним из братьев... Или, может быть, это я забегаю вперед?
Он поймал себя с поличным — поглядел на всех — смолк.
Помощник позвал с порога:
- Мистер Листер! Отец Дайнин просит...[905]
- Ах, отец Дайнин! Сейчас-сейчас!
Быстрым шагом час-час с бодрым скрипом час-час он час-час удалился.
Джон Эглинтон стал в позицию.
- Ну что ж, — произнес он. — Посмотрим, что у вас найдется сказать про Ричарда и Эдмунда. Вероятно, вы их приберегли напоследок?
- Ожидать, чтобы вы запомнили двух благородных родичей[906], дядюшку Ричи и дядюшку Эдмунда, — парировал Стивен, — как видно, значит ожидать слишком многого. Братьев забывают так же легко, как зонтики.
Зуек.
Где брат твой[907]? У аптекаря. Мой оселок[908]. Он, потом Крэнли, потом Маллиган — а теперь эти. Речи, речи. Но действуй же. Действуй речью. Они насмешничают, проверяя тебя. Действуй. Отвечай на действия.
Зуек.
Я устал от собственного голоса, голоса Исава. Полцарства за глоток[909].
Вперед.
- Вы скажете, что это просто имена из тех хроник, откуда он брал себе материал для пьес. А почему тогда он выбрал эти, а не другие? Ричард, горбатый злодей, бастард, приударяет за овдовевшей Энн (что значит имя?), улещает и обольщает ее, злодей — веселую вдову. Ричард-завоеватель, третий брат, царствует после Вильяма-побежденного. И все остальные четыре акта драмы не то что зависят, а прямо-таки висят на этом первом. Ричард — единственный из всех королей, кого Шекспир не ограждает почтенья долгом, суетным как мир[910]. Почему побочный сюжет в «Короле Лире», где действует Эдмунд, утащен из Аркадии Сидни и пристегнут к кельтской легенде доисторической древности?
- Уж так делал Вилл, — вступился Джон Эглинтон. — Это не значит, что мы сегодня должны склеивать скандинавскую сагу с обрывком романа Мередита. Que voulez-vous? — как сказал бы Мур. У него и Богемия находится на берегу моря[911], а Одиссей цитирует Аристотеля.
- Почему? — продолжал Стивен, сам отвечая себе. — Потому что тема брата-обманщика, брата-захватчика, брата-прелюбодея или же брата, в котором все это сразу, была тем для Шекспира, чем нищие не были: тем, что всегда с собой[912]. Мотив изгнания, изгнания из сердца, изгнания из дома, звучит непрерывно, начиная с «Двух веронцев» и до того момента, когда Просперо ломает жезл свой, зарывает в землю и топит книги в глубине морской[913]. Этот мотив раздваивается в середине его жизни, продолжается в другом, повторяется, протасис, эпитасис, катастасис, катастрофа[914]. Он повторяется вновь, когда герой уже на краю могилы, а его замужняя дочь Сьюзен, вся в папочку, обвиняется в прелюбодействе[915]. Однако он-то и был тот первородный грех, что затемнил его понятия, расслабил волю и вселил в него упорную тягу ко злу[916]. Таковы точные слова господ епископов Манутских.
Первородный грех, и как первородный грех содеян он был другим, грехами которого он также грешил. Он кроется между строками последних слов, им написанных, он застыл на его надгробии[917], под которым не суждено было покоиться останкам его жены. Время над ним не властно. Красота и безмятежность не вытеснили его. В тысячах видов он рассеян повсюду в мире, созданном им, в «Много шума из ничего», дважды — в «Как вам это понравится», в «Буре», в «Гамлете», в «Мере за меру» — и во всех прочих пьесах, коих я не читал.
Он рассмеялся, чтобы ум его сбросил оковы его ума.
- Истина посредине, — подытожил судия Эглинтон. — Он призрак и он принц. Он — все во всем[918].
- Именно так, — подтвердил Стивен. — Мальчишка из первого акта — это зрелый муж из акта пятого. Все во всем. В «Цимбелине», в «Отелло» он сводник и рогоносец. Он действует и отвечает на действия. Влюбленный в идеал или в извращенье, он, как Хозе, убивает настоящую Кармен. Его неумолимый рассудок — это Яго, одержимый рогобоязнью и жаждущий, чтобы мавр в нем страдал, не зная покоя.
- Р-рога! Р-рога! — Рык Маллиган прорычал похабно. — Опасный звук! Приводит он мужей в испуг![919]
Темный купол уловил и откликнулся.
- Да, Яго! Что за характер! — воскликнул неиспугавшийся Джон Эглинтон.
- Когда все уже сказано, остается лишь согласиться с Дюма-сыном. (Или с Дюма-отцом?) После Господа Бога больше всех создал Шекспир[920].
- Мужчины не занимают его[921], и женщины тоже, — молвил Стивен. — Всю жизнь свою проведя в отсутствии, он возвращается на тот клочок земли, где был рожден и где оставался всегда, и в юные и в зрелые годы, немой свидетель. Здесь его жизненное странствие кончено, и он сажает в землю тутовое дерево[922]. Потом умирает. Действие окончено. Могильщики зарывают Гамлета-отца и Гамлета-сына. Он наконец-то король и принц: в смерти, с подобающей музыкой. И оплакиваемый — хотя сперва ими же убитый и преданный — всеми нежными и чувствительными сердцами, ибо будь то у дублинских или датских жен, жалость к усопшим — единственный супруг, с которым они не пожелают развода. Если вам нравится эпилог, всмотритесь в него подольше: процветающий Просперо — вознагражденная добродетель, Лиззи[923]- дедушкина крошка-резвушка и дядюшка Ричи[924]- порок, сосланный поэтическим правосудием в места, уготованные дл
DЕD 14:35, 09.08.2017 | 188.170.82.210
"Улисс" (James Joyce — Ulysses) — текст произведения

Эпизод 1
Эпизод 2
Эпизод 3
Эпизод 4
Эпизод 5
Эпизод 6
Эпизод 7
Эпизод 8
Эпизод 9
Эпизод 10
Эпизод 11
Эпизод 12
Эпизод 13
Эпизод 14
Эпизод 15
Эпизод 16
Эпизод 17
Эпизод 18
Примечания

Эпизод 1[1]


Сановитый[2], жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва. Желтый халат его, враспояску, слегка вздымался за ним на мягком утреннем ветерке.
Он поднял чашку перед собою и возгласил[3]:
- Introibo ad altare Dei[4].
Остановясь, он вгляделся вниз, в сумрак винтовой лестницы, и грубо крикнул:
- Выходи, Клинк! Выходи, иезуит несчастный!
Торжественно он проследовал вперед и взошел на круглую орудийную площадку[5]. Обернувшись по сторонам, он с важностью троекратно благословил башню, окрестный берег и пробуждающиеся горы. Потом, увидев Стивена Дедала, наклонился к нему и начал быстро крестить воздух, булькая горлом и подергивая головой. Стивен Дедал, недовольный и заспанный, облокотясь на последнюю ступеньку, холодно смотрел на дергающееся булькающее лицо, что благословляло его, длинное как у лошади, и на бестонзурную шевелюру, белесую, словно окрашенную под светлый дуб.
Бык Маллиган заглянул под зеркальце и тут же опять прикрыл чашку.
- По казармам! — скомандовал он сурово.
И пастырским голосом продолжал:
- Ибо сие, о возлюбленные мои, есть истинная Христина, тело и кровь, печенки и селезенки. Музыку медленней, пожалуйста. Господа, закройте глаза. Минуту. Маленькая заминка, знаете, с белыми шариками. Всем помолчать.
Он устремил взгляд искоса вверх, издал долгий, протяжный призывный свист и замер, напряженно прислушиваясь. Белые ровные зубы кой-где поблескивали золотыми крупинками. Златоуст. Резкий ответный свист дважды прозвучал в тишине.
- Спасибо, старина, — живо откликнулся он. — Так будет чудненько. Можешь выключать ток!
Он соскочил с площадки и с важностью поглядел на своего зрителя, собирая у ног складки просторного халата. Жирное затененное лицо и тяжелый овальный подбородок напоминали средневекового прелата[6], покровителя искусств. Довольная улыбка показалась у него на губах.
- Смех да и только, — сказал он весело. — Это нелепое твое имя, как у древнего грека.
Ткнув пальцем с дружелюбной насмешкой, он отошел к парапету, посмеиваясь. Стивен Дедал, поднявшись до конца лестницы, устало побрел за ним, но, не дойдя, уселся на край площадки и принялся наблюдать, как тот, пристроив на парапете зеркальце и обмакнув в пену помазок, намыливает шею и щеки.
Веселый голос Быка Маллигана не умолкал:
- У меня тоже нелепое — Мэйлахи Маллиган, два дактиля. Но тут звучит что-то эллинское, правда ведь? Что-то солнечное и резвое, как сам бычок. Мы непременно должны поехать в Афины. Поедешь, если я раздобуду у тетушки двадцать фунтов?
Он положил помазок и в полном восторге воскликнул:
- Это он-то поедет? Изнуренный иезуит.
Оборвал себя и начал тщательно бриться.
- Послушай, Маллиган, — промолвил Стивен негромко.
- Да, моя радость?
- Долго еще Хейнс будет жить в башне?
Бык Маллиган явил над правым плечом свежевыбритую щеку.
- Кошмарная личность, а? — сказал он от души. — Этакий толстокожий сакс. Он считает, что ты не джентльмен. Эти мне гнусные англичане! Их так и пучит от денег и от запоров. Он, видите ли, из Оксфорда. А знаешь, Дедал, вот у тебя-то настоящий оксфордский стиль. Он все никак тебя не раскусит. Нет, лучшее тебе имя придумал я: Клинк, острый клинок.
Он выбривал с усердием подбородок.
- Всю ночь бредил про какую-то черную пантеру, — проговорил Стивен. — Где у него ружье?
- Совсем малый спятил, — сказал Маллиган. — А ты перетрусил не на шутку?
- Еще бы, — произнес Стивен с энергией и нарастающим страхом. — В кромешном мраке, с каким-то незнакомцем, который стонет и бредит, что надо застрелить пантеру. Ты спасал тонущих[7]. Но я, знаешь ли, не герой. Если он тут останется, я ухожу.
Бык Маллиган глядел, насупясь, на бритву, покрытую мыльной пеной. Соскочив со своего возвышения, он торопливо стал рыться в карманах брюк.
- Драла! — пробормотал он сквозь зубы.
Вернувшись к площадке, он запустил руку в верхний карман Стивена и сказал:
- Позвольте одолжиться вашим сморкальником, вытереть нашу бритву.
Стивен покорно дал ему вытащить и развернуть напоказ, держа за угол, измятый и нечистый платок. Бык Маллиган заботливо вытер лезвие. Вслед за этим, разглядывая платок, он объявил:
- Сморкальник барда. Новый оттенок в палитру ирландского стихотворца: сопливо-зеленый. Почти ощущаешь вкус, правда?
Он снова поднялся к парапету и бросил долгий взгляд на залив. Ветерок шевелил белокурую, под светлый дуб, шевелюру.
- Господи! — сказал он негромко. — Как верно названо море у Элджи: седая нежная мать! Сопливо-зеленое море. Яйцещемящее море. Эпи ойнопа понтон.[8]Ах, эти греки, Дедал. Надо мне тебя обучить. Ты должен прочесть их в подлиннике. Талатта! Талатта ![9] Наша великая и нежная мать[10]. Иди сюда и взгляни.
Стивен встал и подошел к парапету. Перегнувшись, он посмотрел вниз на воду и на почтовый пароход, выходящий из гавани Кингстауна.
- Наша могущественная мать, — произнес Бык Маллиган.
Внезапно он отвел взгляд от моря и большими пытливыми глазами посмотрел Стивену в лицо.
- Моя тетка считает, ты убил свою мать[11], — сказал он. — Поэтому она бы мне вообще запретила с тобой встречаться.
- Кто-то ее убил, — сумрачно бросил Стивен.
- Черт побери, Клинк, уж на колени ты бы мог стать, если умирающая мать просит, — сказал Бык Маллиган. — Я сам гипербореец[12] не хуже тебя. Но это ж подумать только, мать с последним вздохом умоляет стать на колени[13], помолиться за нее — и ты отказываешься. Нет, что-то в тебе зловещее...[14]
Оборвал себя и начал намыливать другую щеку. Всепрощающая улыбка тронула его губы.
- Но бесподобный комедиант! — шепнул он тихонько. — Клинк, бесподобнейший из комедиантов.
Он брился плавно и осмотрительно, в истовом молчании.
Стивен, поставив локоть на шершавый гранит, подперев лоб ладонью, неподвижно смотрел на обтерханные края своего черного лоснистого рукава. Боль, что не была еще болью любви, саднила сердце его. Во сне, безмолвно, она явилась ему после смерти, ее иссохшее тело в темных погребальных одеждах окружал запах воска и розового дерева, а дыхание, когда она с немым укором склонилась над ним, веяло сыростью могильного тлена. Поверх ветхой манжеты он видел море, которое сытый голос превозносил как великую и нежную мать. Кольцо залива и горизонта заполняла тускло-зеленая влага.
Белый фарфоровый сосуд у ее смертного одра заполняла тягучая зеленая желчь, которую она с громкими стонами извергала из своей гниющей печени в приступах мучительной рвоты.
Бык Маллиган заново обтер бритву.
- Эх, пес-бедолага! — с участием вздохнул он. — Надо бы выдать тебе рубашку да хоть пару сморкальников. А как те штаны, что купили с рук?
- Как будто впору, — отвечал Стивен.
Бык Маллиган атаковал ложбинку под нижней губой.
- Смех да и только, — произнес он довольно. — Верней будет, с ног. Дознайся, какая там пьянь заразная таскала их. У меня есть отличная пара, серые, в узкую полоску. Ты бы в них выглядел потрясающе. Нет, кроме шуток, Клинк. Ты очень недурно смотришься, когда прилично одет.
- Спасибо, — ответил Стивен. — Если они серые, я их не могу носить[15].
- Он их не может носить, — сказал Бык Маллиган своему отражению в зеркале. — Этикет значит этикет. Он мать родную убил, но серые брюки ни за что не оденет.
Он сложил аккуратно бритву и легкими касаньями пальцев ощупал гладкую кожу.
Стивен перевел взгляд с залива на жирное лицо с мутно-голубыми бегающими глазами[16].
- Этот малый, с кем я сидел в «Корабле» прошлый вечер, — сказал Бык Маллиган, — уверяет, у тебя п.п.с. Он в желтом доме работает у Конопли Нормана. Прогрессивный паралич со слабоумием.
Он описал зеркальцем полукруг, повсюду просверкав эту весть солнечными лучами, уже сияющими над морем. Изогнутые бритые губы, кончики блестящих белых зубов смеялись. Смех овладел всем его сильным и ладным телом.
- На, полюбуйся-ка на себя, горе-бард! — сказал он.
Стивен наклонился и глянул в подставленное зеркало, расколотое кривой трещиной. Волосы дыбом. Так взор его и прочих видит меня[17]. Кто мне выбрал это лицо? Эту паршивую шкуру пса-бедолаги? Оно тоже спрашивает меня.
- Я его стянул у служанки из комнаты, — поведал Бык Маллиган. — Ей в самый раз такое. Тетушка ради Мэйлахи всегда нанимает неказистых. Не введи его во искушение. И зовут-то Урсулой[18].
Снова залившись смехом, он убрал зеркальце из-под упорного взгляда Стивена.
- Ярость Калибана[19], не видящего в зеркале своего отражения, — изрек он.
- Как жалко, Уайльд не дожил на тебя поглядеть!
Отступив и показывая на зеркало, Стивен с горечью произнес:
- Вот символ ирландского искусства. Треснувшее зеркало служанки[20].
Неожиданно и порывисто Бык Маллиган подхватил Стивена под руку и зашагал с ним вокруг башни, позвякивая бритвой и зеркальцем, засунутыми в карман.
- Грех тебя так дразнить, правда, Клинк? — сказал он дружески. — Видит бог, в голове у тебя побольше, чем у них всех.
Еще выпад отбит. Скальпель художника страшит его, как меня — докторский. Хладная сталь пера.
- Треснувшее зеркало служанки! Ты это скажи тому олуху из Оксфорда да вытяни из него гинею. Он весь провонял деньгами и считает, что ты не джентльмен. А у самого папаша набил мошну, сбывая негритосам слабительное, а может, еще на каких делишках. Эх, Клинк, если бы мы с тобой действовали сообща, уж мы бы кое-что сделали для нашего острова. Эллинизировали бы его.
Рука Крэнли. Его рука[21].
- И подумать только, ты вынужден побираться у этих свиней. Я один-единственный понимаю, что ты за человек. Почему ж ты так мало мне доверяешь? Из-за чего все воротишь нос? Из-за Хейнса? Да пусть только пикнет, я притащу Сеймура, и мы ему закатим трепку еще похлеще, чем досталась Клайву Кемпторпу.
Крики юных богатеньких голосов в квартире Клайва Кемпторпа. Бледнолицые: держатся за бока от хохота, хватаются друг за друга, ох, умора! Обри, бережно весть эту ей передай! Сейчас помру! В изрезанной рубашке, вьющейся лентами по воздуху, в съехавших до полу штанах, он, спотыкаясь, скачет вокруг стола, а за ним Эйдс из Магдалины с портновскими ножницами. Мордочка ошалелого теленка, позолоченная вареньем. Не надо, не сдирайте штаны! Не набрасывайтесь на меня, как бешеные[22]!
Крики из распахнутого окна вспугивают вечер во дворе колледжа. Глухой садовник в фартуке, замаскированный лицом Мэтью Арнольда, продвигается по темному газону с косилкой, вглядываясь в танцующий рой травинок.
Нам самим... новое язычество... омфал.[23]
- Ладно, пусть остается, — сказал Стивен. — Так-то он ничего, только по ночам.
- Тогда в чем же дело? — наседал Бык Маллиган. — Давай рожай. Я-то ведь напрямик с тобой. Что у тебя такое против меня?
Они остановились, глядя туда, где тупая оконечность мыса Брэй-Хед покоилась на воде, словно голова спящего кита. Стивен осторожно высвободил руку.
- Ты хочешь, чтобы я сказал тебе? — спросил он.
- Да, в чем там дело? — повторил Бык Маллиган. — Я ничего не припоминаю.
Говоря это, он в упор посмотрел на Стивена. Легкий ветерок пробежал по его лицу, вороша светлую спутанную шевелюру и зажигая в глазах серебряные искорки беспокойства.
Стивен, удручаясь собственным голосом, сказал:
- Ты помнишь, как я пришел к тебе домой в первый раз после смерти матери?
Бык Маллиган, мгновенно нахмурившись, отвечал:
- Как? Где? Убей, не могу припомнить. Я запоминаю только идеи и ощущения[24]. Ну и что? Чего там стряслось, бога ради?
- Ты готовил чай, — продолжал Стивен, — а я пошел на кухню за кипятком. Из комнат вышла твоя мать и с ней кто-то из гостей. Она спросила, кто у тебя.
- Ну? — не отступал Бык Маллиган. — А я что сказал? Я уже все забыл.
- А ты сказал, — ответил Стивен ему, — «Да так, просто Дедал, у которого мамаша подохла[25]».
Бык Маллиган покраснел и стал казаться от этого моложе и привлекательней.
- Я так сказал? — переспросил он. — И что же? Что тут такого?
Нервным движением он стряхнул свое замешательство.
- А что, по-твоему, смерть, — спросил он, — твоей матери, или твоя, или, положим, моя? Ты видел только, как умирает твоя мать. А я каждый день вижу, как они отдают концы и в Ричмонде, и в Скорбящей, да после их крошат на потроха в анатомичке. Это и называется подох, ничего больше. И не о чем говорить. Ты вот не соизволил стать на колени и помолиться за свою мать, когда она просила тебя на смертном одре. А почему? Да потому, что в тебе эта проклятая иезуитская закваска[26], только она проявляется наоборот. По мне, тут одна падаль и пустая комедия. Ее лобные доли уже не действуют. Она называет доктора «сэр Питер Тизл»[27] и хочет нарвать лютиков с одеяла. Уж не перечь ей, вот-вот все кончится. Ты сам не исполнил ее предсмертную просьбу, а теперь дуешься на меня, что я не скулил, как наемный плакальщик от Лалуэтта. Абсурд! Допустим, я и сказал так. Но я вовсе не хотел оскорбить память твоей матери.
Его речь вернула ему самоуверенность. Стивен, скрывая зияющие раны, оставленные словами в его сердце, как можно суше сказал:
- Я и не говорю, что это оскорбляет мою мать.
- Так что же тогда? — спросил Бык Маллиган.
- Это оскорбляет меня, — был ответ.
Бык Маллиган круто повернулся на каблуках.
- Нет, невозможный субъект! — воскликнул он.
И пошел прочь быстрым шагом вдоль парапета. Стивен остался на месте, недвижно глядя на мыс и на спокойную гладь залива. Море и мыс сейчас подернулись дымкой. В висках стучала кровь, застилая взор, и он чувствовал, как лихорадочно горят его щеки.
Громкий голос позвал снизу, из башни:
- Маллиган, вы где, наверху?
- Сейчас иду, — откликнулся Бык Маллиган.
Он обернулся к Стивену и сказал:
- Взгляни на море. Что ему до всех оскорблений? Бросай-ка лучше Лойолу, Клинк, и двигаем вниз. Наш сакс поджидает уже свой бекон.
Голова его задержалась на миг над лестницей, вровень с крышей.
- И не хандри из-за этого целый день. У меня же семь пятниц на неделе.
Оставь скорбные думы.
Голова скрылась, но мерный голос продолжал, опускаясь, доноситься из лестничного проема:
Не прячь глаза и не скорби
Над горькой тайною любви,
Там Фергус правит в полный рост,
Владыка медных колесниц.[28]
В мирном спокойствии утра тени лесов неслышно проплывали от лестничного проема к морю, туда, куда он глядел. У берега и мористей водная гладь белела следами стремительных легких стоп. Морской волны белеет грудь.
Попарные сплетения ударений. Рука, перебирающая струны арфы, рождает сплетения аккордов. Слитносплетенных словес словно волн белогрудых мерцанье.
Облако медленно наползает на солнце, и гуще делается в тени зелень залива. Он был за спиной у него, сосуд горьких вод[29]. Песня Фергуса. Я пел ее, оставшись дома один, приглушая долгие сумрачные аккорды. Дверь к ней была открыта: она хотела слышать меня. Безмолвно, с жалостью и благоговением, я приблизился к ее ложу. Она плакала на своем убогом одре. Над этими словами, Стивен: над горькой тайною любви.
Где же теперь? Ее секреты в запертом ящичке: старые веера из перьев, бальные книжечки с бахромой, пропитанные мускусом, убор из янтарных бус. Когда она была девочкой, у ее окошка висела на солнце клетка с птицей. Она видела старика Ройса в представлении «Свирепый турка» и вместе со всеми смеялась, когда он распевал:
Открою вам,
Что рад бы сам
Я невидимкой стать.
Мимолетные радости, заботливо сложенные, надушенные мускусом.
Не прячь глаза и не скорби.
Сложены в памяти природы[30], вместе с ее детскими игрушками. Скорбные воспоминания осаждают его разум. Стакан воды из крана на кухне, когда она собиралась к причастию. Яблоко с сахаром внутри, испеченное для нее на плите в темный осенний вечер. Ее изящные ногти, окрашенные кровью вшей с детских рубашонок.
Во сне, безмолвно, она явилась ему, ее иссохшее тело в темных погребальных одеждах окружал запах воска и розового дерева, ее дыхание, когда она склонилась над ним с неслышными тайными словами, веяло сыростью могильного тлена[31].
Ее стекленеющие глаза уставились из глубин смерти, поколебать и сломить мою душу. На меня одного. Призрачная свеча освещает ее агонию. Призрачные блики на искаженном мукой лице. Громко раздается ее дыхание, хриплое, прерывающееся от ужаса, и, став на колени, все молятся. Взгляд ее на мне, повергнуть меня. Liliata rutilantium te confessorum turma circumdet: iubilantium te virginum chorus excipiat[32]; Упырь! Трупоед![33]
Нет, мать. Отпусти меня. Дай мне жить.
- Эгей, Клинк!
Голос Быка Маллигана раздался певуче в глубине башни, приблизился, долетев от лестницы, позвал снова. Стивен, еще содрогаясь от вопля своей души, услышал теплый, щедрый солнечный свет и в воздухе за своей спиной дружеские слова.
- Будь паинькой, спускайся, Дедал. Завтрак готов. Хейнс извиняется за то, что мешал нам спать. Все улажено.
- Иду, — сказал Стивен, оборачиваясь.
- Давай, Христа ради, — говорил Маллиган. — И ради меня, и ради всеобщего блага.
Его голова нырнула и вынырнула.
- Я ему передал про твой символ ирландского искусства. Говорит, очень остроумно. Вытяни из него фунт, идет? То бишь, гинею.
- Мне заплатят сегодня, — сказал Стивен.
- В школьной шарашке? — осведомился Маллиган. — А сколько? Четыре фунта? Одолжи нам один.
- Как угодно, — отвечал Стивен.
- Четыре сверкающих соверена! — вскричал с восторгом Бык Маллиган. — Устроим роскошный выпивон на зависть всем раздруидам. Четыре всемогущих соверена.
Воздев руки, он затопал по каменным ступеням вниз, фальшиво распевая с лондонским простонародным акцентом:
Веселье будет допоздна,
Мы хлопнем виски и вина,
В день Коронации
Мы славно покутим!
Веселье будет допоздна,
И все мы покутим!
Лучи солнца веселились над морем. Забытая никелевая чашка для бритья поблескивала на парапете. Почему я должен ее относить? Может, оставить тут на весь день, памятником забытой дружбе?
Он подошел к ней, подержал с минуту в руках, осязая ее прохладу, чувствуя запах липкой пены с торчащим в ней помазком. Так прежде я носил кадило в Клонгоузе. Сейчас я другой и все-таки еще тот же. Опять слуга. Прислужник слуги[34].
В мрачном сводчатом помещении внутри башни фигура в халате бодро сновала у очага, то скрывая, то открывая желтое его пламя. Мягкий дневной свет падал двумя снопами через высокие оконца на вымощенный плитами пол, и там, где снопы встречались, плыло, медленно вращаясь, облако дыма от горящего угля и горелого жира.
- Этак мы задохнемся, — заметил Бык Маллиган. — Хейнс, вы не откроете дверь?
Стивен поставил бритвенную чашку на шкафчик. Долговязый человек, сидевший на подвесной койке, направился к порогу и отворил внутреннюю дверь.
- А у вас есть ключ? — спросил голос.
- Ключ у Дедала, — отозвался Бык Маллиган. — Черти лохматые, я уже задыхаюсь!
Не отрывая взгляда от очага, он взревел:
- Клинк!
- Ключ в скважине, — сказал Стивен, подходя ближе.
Ключ с резким скрежетом дважды повернулся в замке, и тяжелая наружная дверь впустила долгожданные свет и воздух. Хейнс остановился в дверях, глядя наружу. Стивен придвинул к столу свой чемодан, поставив его торчком, и уселся ждать. Бык Маллиган шваркнул жарево на блюдо рядом с собой. Потом отнес блюдо и большой чайник к столу, поставил и вздохнул с облегчением.
- Ах, я вся таю, — произнес он, — как сказала свечка, когда... Но — тес! Про это не будем. Клинк, проснись! Подавай хлеб, масло, мед. Присоединяйтесь, Хейнс. Кормежка готова. Благослови, Господи, нас и эти дары твои. Черт побери, молока нет!
Стивен достал из шкафчика масленку, хлеб и горшочек с медом. Бык Маллиган, усевшись, вскипел внезапным негодованием.
- Что за бардак? — возмутился он. — Я ж ей сказал — прийти в начале девятого.
- Можно и без молока обойтись, — сказал Стивен. — В шкафчике есть лимон.
- Да пошел ты со своими парижскими замашками! — отвечал Бык Маллиган. — Я хочу молочка из Сэндикоува.
Хейнс, направляясь к ним от дверей, сообщил:
- Идет ваша молочница с молоком.
- Благодать божия! — воскликнул Бык Маллиган, вскакивая со стула. — Присаживайтесь. Наливайте чай. Сахар в пакете. А с треклятой яичницей я больше не желаю возиться.
Он кое- как раскромсал жарево на блюде и раскидал его по трем тарелкам, приговаривая:
- In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[35].
Хейнс сел и принялся разливать чай.
- Кладу всем по два куска, — сказал он. — Слушайте, Маллиган, какой вы крепкий завариваете!
Бык Маллиган, нарезая хлеб щедрыми ломтями, замурлыкал умильным старушечьим голоском:
- Как надоть мне чай заваривать, уж я так заварю, говаривала матушка Гроган[36]. А надоть нужду справлять, уж так справлю.
- Боже правый, вот это чай, — сказал Хейнс.
Бык Маллиган, нарезая хлеб, так же умильно продолжал:
- Уж такой мой обычай, миссис Кахилл , это она говорит. А миссис Кахилл на это: Ахти, сударыня, только упаси вас Господи делать оба дела в одну посудину .
На кончике ножа он протянул каждому из сотрапезников по толстому ломтю хлеба.
- Это же фольклор, — сказал он очень серьезно, — это для вашей книги, Хейнс. Пять строчек текста и десять страниц комментариев насчет фольклора и рыбообразных божеств Дандрама. Издано сестрами-колдуньями в год великого урагана[37].
Он обернулся к Стивену и, подняв брови, спросил его с крайней заинтересованностью:
- Не можете ли напомнить, коллега, где говорится про посудину матушки Гроган, в «Мабиногионе»[38] или в упанишадах?
- Отнюдь не уверен, — солидно отвечал Стивен.
- В самом деле? — продолжал Бык Маллиган прежним тоном. — А отчего же, будьте любезны?
- Мне думается, — сказал Стивен, не прерывая еды, — этого не найти ни в «Мабиногионе», ни за его пределами. Матушка Гроган, по всей вероятности, состоит в родстве с Мэри Энн.
Бык Маллиган расплылся от удовольствия.
- Прелестно! — произнес он сюсюкающим и слащавым голосом, показывая белые зубы и жмурясь довольно. — Вы так полагаете? Совершенно прелестно!
Затем, вдруг нарочито нахмурясь, он хрипло, скрипуче зарычал, рьяно нарезая новые ломти:
На старуху Мэри Энн
Ей плевать с высоких стен,
Но, задравши свой подол...
Набив рот яичницей, он жевал и мычал.
В дверях, заслоняя свет, появилась фигура женщины.
- Молоко, сэр!
- Заходите, сударыня, — сказал Маллиган. — Клинк, подай-ка кувшин.
Старушка вошла и остановилась около Стивена.
- Славное утречко, сэр, — сказала она. — Слава Богу.
- Кому-кому? — спросил Маллиган, поглядев на нее. — Ах да, конечно!
Стивен, протянув руку за спину, достал из шкафчика молочный кувшин.
- Наши островитяне, — заметил Маллиган Хейнсу как бы вскользь, — нередко поминают сборщика крайней плоти[39].
- Сколько, сэр? — спросила старушка.
- Одну кварту, — ответил Стивен.
Он смотрел, как она наливает в мерку, а оттуда в кувшин, густое белое молоко, не свое. Старые сморщенные груди. Она налила еще мерку с избытком.
Древняя и таинственная, она явилась из утреннего мира, быть может, вестницей. Наливая молоко, она расхваливала его. В сочных лугах, чуть свет, она уже доила, сидя на корточках, ведьма на поганке, скрюченные пальцы проворны у набухшего вымени. Мычанием встречала ее привычный приход скотинка, шелковая от росы. Бедная старушка, шелковая коровка — такие прозвища давались ей в старину[40]. Старуха-странница, низший род бессмертных, служащая своему захватчику и своему беззаботному обманщику, познавшая измену обоих, вестница тайны утра. Служить или укорять, он не знал; однако гнушался заискивать перед нею.
- И впрямь прекрасное, сударыня, — согласился Бык Маллиган, наливая им в чашки молоко.
- Вы, сэр, отведайте, — сказала она.
Уступая ей, он сделал глоток.
- Если бы все мы могли питаться такой вот здоровой пищей, — объявил он звучно, — в этой стране не было бы столько гнилых зубов и гнилых кишок. А то живем в болоте, едим дешевую дрянь, а улицы вымощены навозом, пылью и чахоточными плевками.
- А вы, сэр, на доктора учитесь? — спросила старушка.
- Да, сударыня, — ответил Бык Маллиган.
Стивен слушал, храня презрительное молчание. Она покорно внимает зычному голосу своего костоправа и врачевателя, меня она знать не знает.
Голосу, который отпустит ей грехи и помажет для погребения ее тело, кроме женских нечистых чресл, сотворенное из плоти мужской не по подобию Божию, в добычу змею. И тому голосу, что сейчас заставляет ее умолкнуть, с удивлением озираясь.
- Вы понимаете, что он говорит? — осведомился у нее Стивен.
- Это вы по-французски, сэр? — спросила старушка Хейнса.
Хейнс с апломбом обратил к ней новую тираду, еще длинней.
- Это по-ирландски, — объяснил Бык Маллиган. — Вы гэльский знаете?
- Я так и думала по звуку, это ирландский, — сказала она. — А вы не с запада, сэр[41]?
- Я англичанин, — ответил Хейнс.
- Он англичанин, — повторил Бык Маллиган, — и он считает, в Ирландии надо говорить по-ирландски.
- Нет спору, надо, — сказала старушка, — мне и самой стыд, что не умею на нашем языке. А люди умные говорят, язык-то великий.
- Великий — это не то слово, — заявил Бык Маллиган. — Он абсолютно великолепен. Плесни нам еще чайку, Клинк. Не хотите ли чашечку, сударыня?
- Нет, сэр, спасибо, — отвечала старушка, повесив на руку бидон и собираясь идти.
Хейнс обратился к ней:
- А счет у вас есть? Маллиган, надо бы заплатить, верно?
Стивен снова наполнил чашки.
- Счет, сэр? — неуверенно переспросила она. — Это значит, семь дней по пинте по два пенса это семь раз по два это шиллинг два пенса да эти три дня по кварте по четыре пенса будет три кварты это выходит шиллинг да там один и два всего два и два, сэр.
Бык Маллиган вздохнул и, отправив в рот горбушку, густо намазанную маслом с обеих сторон, вытянул вперед ноги и начал рыться в карманах.
- Платить подобает с любезным видом, — сказал улыбаясь Хейнс.
Стивен налил третью чашку, слегка закрасив ложечкой чая густое жирное молоко. Бык Маллиган выудил из кармана флорин и, повертев его в пальцах, воскликнул:
- О, чудо!
Он пододвинул флорин по столу к старушке, приговаривая:
- Радость моя, для тебя все, что имею, отдам[42].
Стивен вложил монету в ее нежадную руку.
- За нами еще два пенса, — заметил он.
- Это не к спеху, сэр, — уверяла она, убирая монету. — Совсем не к спеху. Всего вам доброго, сэр.
Поклонившись, она ушла, напутствуемая нежным речитативом Быка Маллигана:
- Я бы с восторгом весь мир
К милым повергнул стопам.
Он обернулся к Стивену и сказал:
- Серьезно, Дедал. Я совсем на мели. Беги в свою школьную шарашку да принеси оттуда малость деньжонок. Сегодня бардам положено пить и пировать. Ирландия ожидает, что в этот день каждый выполнит свой долг[43].
- Что до меня, — заметил Хейнс, поднимаясь, — то я должен сегодня посетить вашу национальную библиотеку.
- Сперва поплавать, — заявил Бык Маллиган.
Он обернулся к Стивену и самым учтивым тоном спросил:
- Не сегодня ли, Клинк, день твоего ежемесячного омовения?
И пояснил, обращаясь к Хейнсу:
- Оный нечистый бард имеет правило мыться один раз в месяц.
- Всю Ирландию омывает Гольфстрим, — промолвил Стивен, поливая хлеб струйкой меда.
Хейнс отозвался из угла, легким узлом повязывая шейный платок под открытым воротом спортивной рубашки:
- Я буду собирать ваши изречения, если вы позволите.
Обращено ко мне. Они моются, банятся, оттираются. Жагала сраму[44]. Совесть. А пятно все на месте[45].
- Это отлично сказано, что треснувшее зеркало служанки — символ ирландского искусства.
Бык Маллиган, толкнув Стивена ногой под столом, задушевно пообещал:
- Погодите, Хейнс, вот вы еще послушаете его о Гамлете.
- Нет, я в самом деле намерен, — продолжал Хейнс, обращаясь к Стивену. — Я как раз думал на эту тему, когда пришло это ветхое создание.
- А я что-нибудь заработаю на этом? — спросил Стивен.
Хейнс рассмеялся и сказал, снимая мягкую серую шляпу с крюка, на котором была подвешена койка:
- Чего не знаю, того не знаю.
Неторопливо он направился к двери. Бык Маллиган перегнулся к Стивену и грубо, с нажимом прошипел:
- Не можешь без своих штучек. Для чего ты это ему?
- А что? — возразил Стивен. — Задача — раздобыть денег. У кого? У него или у молочницы. По-моему, орел или решка.
- Я про тебя ему уши прожужжал, — не отставал Бык Маллиган, — а тут извольте, ты со своим вшивым злопамятством да замогильными иезуитскими шуточками.
- У меня нет особой надежды, — заметил Стивен, — как на него, так и на нее.
Бык Маллиган трагически вздохнул и положил руку Стивену на плечо.
- Лишь на меня, Клинк, — произнес он.
И совсем другим голосом добавил:
- Честно признаться, я и сам считаю, ты прав. На хрена они, кроме этого, сдались. Чего ты их не морочишь, как я? Пошли они все к ляду. Надо выбираться из этого бардака.
Он встал, важно распустил пояс и совлек с себя свой халат, произнося отрешенным тоном:
- И был Маллиган разоблачен от одежд его[46].
Содержимое карманов он выложил на стол со словами:
- Вот тебе твой соплюшник.
И, надевая жесткий воротничок и строптивый галстук, стыдил их и укорял, а с ними и запутавшуюся часовую цепочку. Руки его, нырнув в чемодан, шарили там, покуда он требовал себе чистый носовой платок. Жагала сраму. Клянусь богом, мы же обязаны поддерживать репутацию. Желаю бордовые перчатки и зеленые башмаки. Противоречие. Я противоречу себе[47]? Ну что же, значит, я противоречу себе. Ветреник Малахия. Его говорливые руки метнули мягкий черный снаряд.
- И вот твоя шляпа, в стиле Латинского Квартала.
Стивен поймал ее и надел на голову. Хейнс окликнул их от дверей:
- Друзья, вы двигаетесь?
- Я готов, — отозвался Бык Маллиган, идя к двери. — Пошли, Клинк. Кажется, ты уже все доел после нас.
Отрешенный и важный, проследовал он к порогу, не без прискорбия сообщая:
- И, пойдя вон, плюхнулся с горки.
Стивен, взяв ясеневую тросточку, стоявшую у стены, тронулся за ним следом. Выйдя на лестницу, он притянул неподатливую стальную дверь и запер ее. Гигантский ключ сунул во внутренний карман.
У подножия лестницы Бык Маллиган спросил:
- А ты ключ взял?
- Да, он у меня, — отвечал Стивен, перегоняя их.
Он шел вперед. За спиной у себя он слышал, как Бык Маллиган сбивает тяжелым купальным полотенцем верхушки папоротников или трав.
- Кланяйтесь, сэр. Да как вы смеете, сэр.
Хейнс спросил:
- А вы платите аренду за башню?
- Двенадцать фунтов, — ответил Бык Маллиган.
- Военному министру, — добавил Стивен через плечо.
Они приостановились, покуда Хейнс разглядывал башню. Потом он заметил:
- Зимой унылое зрелище, надо думать. Как она называется, Мартелло?
- Их выстроили по указанию Билли Питта[48], — сказал Бык Маллиган, — когда с моря угрожали французы. Но наша — это омфал.
- И какие же у вас идеи о Гамлете? — спросил у Стивена Хейнс.
- О нет! — воскликнул страдальчески Бык Маллиган. — Я этого не выдержу, я вам не Фома Аквинат, измысливший пятьдесят пять причин. Дайте мне сперва принять пару кружек.
Он обернулся к Стивену, аккуратно одергивая лимонный жилет:
- Тебе ж самому для такого надо не меньше трех, правда, Клинк?
- Это уж столько ждет, — ответил тот равнодушно, — может и еще подождать.
- Вы разжигаете мое любопытство, — любезно заметил Хейнс. — Тут какой-нибудь парадокс?
- Фу! — сказал Маллиган. — Мы уже переросли Уайльда и парадоксы. Все очень просто. Он с помощью алгебры доказывает, что внук Гамлета — дедушка Шекспира, а сам он призрак собственного отца.
- Как-как? — переспросил Хейнс, показывая было на Стивена. — Вот он сам?
Бык Маллиган накинул полотенце на шею наподобие столы патера и, корчась от смеха, шепнул на ухо Стивену:
- О, тень Клинка-старшего! Иафет в поисках отца[49]!
- Мы по утрам усталые, — сказал Стивен Хейнсу. — А это довольно долго рассказывать.
Бык Маллиган, снова зашагавший вперед, воздел руки к небу.
- Только священная кружка способна развязать Дедалу язык, — объявил он.
- Я хочу сказать, — Хейнс принялся объяснять Стивену на ходу, — эта башня и эти скалы мне чем-то напоминают Эльсинор. «Выступ утеса[50] грозного, нависшего над морем», не так ли?
Бык Маллиган на миг неожиданно обернулся к Стивену, но ничего не сказал. В этот сверкнувший безмолвный миг Стивен словно увидел свой облик, в пыльном дешевом трауре, рядом с их яркими одеяниями.
- Это удивительная история, — сказал Хейнс, опять останавливая их.
Глаза, светлые, как море под свежим ветром, еще светлей, твердые и сторожкие. Правитель морей, он смотрел на юг, через пустынный залив, где лишь маячил смутно на горизонте дымный плюмаж далекого пакетбота да парусник лавировал у банки Маглине.
- Я где-то читал богословское истолкование, — произнес он в задумчивости. — Идея Отца и Сына. Сын, стремящийся к воссоединению с Отцом.
Бык Маллиган немедля изобразил ликующую физиономию с ухмылкою до ушей.
Он поглядел на них, блаженно разинув красивый рот, и глаза его, в которых он тут же пригасил всякую мысль, моргали с полоумным весельем. Он помотал туда-сюда болтающейся башкой болванчика, тряся полями круглой панамы, и запел дурашливым, бездумно веселым голосом:
Я юноша странный, каких поискать[51],
Отец мой был птицей, еврейкою — мать.
С Иосифом-плотником жить я не стал.
Бродяжничал и на Голгофу попал.
Он предостерегающе поднял палец:
А кто говорит, я не бог, тем плутам
Винца, что творю из воды, я не дам.
Пусть пьют они воду, и тайна ясна,
Как снова я воду творю из вина.
Быстрым прощальным жестом он подергал за Стивенову тросточку и устремился вперед, к самому краю утеса, хлопая себя по бокам, как будто плавниками или крыльями, готовящимися взлететь, и продолжая свое пение:
Прощай же и речи мои запиши,
О том, что воскрес я, везде расскажи.
Мне плоть не помеха, коль скоро я бог,
Лечу я на небо... Прощай же, дружок!
Выделывая антраша, он подвигался на их глазах к сорокафутовому провалу, махая крылоподобными руками, легко подскакивая, и шляпа ветреника колыхалась на свежем ветру, доносившем до них его отрывистые птичьи крики.
Хейнс, который посмеивался весьма сдержанно, идя рядом со Стивеном, заметил:
- Мне кажется, тут не стоит смеяться. Он сильно богохульствует. Впрочем, я лично не из верующих. С другой стороны, его веселье как-то придает всему безобидность, не правда ли? Как это у него называется? Иосиф-плотник?
- Баллада об Иисусе-шутнике, — буркнул Стивен.
- Так вы это раньше слышали? — спросил Хейнс.
- Каждый день три раза, после еды, — последовал сухой ответ.
- Но вы сами-то не из верующих? — продолжал расспрашивать Хейнс. — Я хочу сказать: верующих в узком смысле слова. Творение из ничего, чудеса, Бог как личность.
- Мне думается, у этого слова всего один смысл, — сказал Стивен.
Остановясь, Хейнс вынул серебряный портсигар с мерцающим зеленым камнем. Нажав на пружину крышки большим пальцем, он раскрыл его и протянул Стивену.
- Спасибо, — отозвался тот, беря сигарету.
Хейнс взял другую себе и снова защелкнул крышку. Спрятав обратно портсигар, он вынул из жилетного кармана никелированную трутницу, тем же манером раскрыл ее, прикурил и, заслонив язычок пламени ладонью, подставил Стивену.
- Да, конечно, — проговорил он, когда они пошли дальше. — Вы либо веруете, либо нет, верно? Лично я не мог бы переварить идею личного Бога. Надеюсь, вы ее не придерживаетесь?
- Вы видите во мне, — произнес Стивен мрачно и недовольно, — пример ужасающего вольнодумства.
Он шел, выжидая продолжения разговора, держа сбоку ясеневую тросточку.
Ее кованый наконечник легко чертил по тропинке, поскрипывая у ног. Мой дружочек следом за мной, с тоненьким зовом: Стииииии-вии! Волнистая линия вдоль тропинки. Они пройдут по ней вечером, затемно возвращаясь. Он хочет ключ. Ключ мой, я плачу аренду. Но я ем хлеб его, что горестен устам[52].
Отдай и ключ. Все отдай. Он спросит про него. По глазам было видно.
- В конечном счете... — начал Хейнс.
Стивен обернулся и увидал, что холодный взгляд, смеривший его, был не таким уж недобрым.
- В конечном счете, мне кажется, вы способны достичь свободы. Похоже, что вы сами себе господин.
- Я слуга двух господ, — отвечал Стивен, — или, если хотите, госпож, англичанки и итальянки.
- Итальянки? — переспросил Хейнс.
Полоумная королева, старая и ревнивая. На колени передо мной.
- А некто третий, — продолжал Стивен, — желает, чтобы я был у него на побегушках.
- Итальянки? — спросил снова Хейнс. — Что это значит?
- Британской империи, — пояснил Стивен, покраснев, — и Римской святой соборной и апостольской церкви.
Прежде чем заговорить, Хейнс снял с нижней губы приставшие крошки табака.
- Вполне понимаю вас, — спокойно заметил он. — Я бы даже сказал, для ирландца естественно так думать. Мы в Англии сознаем, что обращались с вами несправедливо. Но повинна тут, видимо, история.
Гордые полновластные титулы прозвучали в памяти Стивена победным звоном медных колоколов: et unam sanctam catholicam et apostolicam ecclesiam[53]- неспешный рост, вызревание догматов и обрядов, как его собственных заветных мыслей, химия звезд. Апостольский символ[54] в мессе папы Марцеллия[55], голоса сливаются в мощное утверждающее соло, и под их пение недреманный ангел церкви воинствующей обезоруживал ересиархов и грозил им.
Орды ересей в скособоченных митрах разбегаются наутек: Фотий, орава зубоскалов, средь коих и Маллиган, Арий, воевавший всю жизнь против единосущия Сына Отцу, Валентин, что гнушался земным естеством Христа, и хитроумный ересиарх из Африки, Савеллий, по чьим утверждениям Отец Сам был собственным Сыном[56].
Слова, которые только что сказал Маллиган, зубоскаля над чужеземцем.
Пустое зубоскальство. Неизбежная пустота ожидает их, всех, что ткут ветер[57]: угрозу, обезоруживанье и поражение несут им стройные боевые порядки ангелов церкви, воинство Михаила[58], в пору раздоров всегда встающее на ее защиту с копьями и щитами.
Браво, бис! Продолжительные аплодисменты. Zut! Nom de Dieu![59]
- Я, разумеется, британец, — продолжал голос Хейнса, — и мыслю я соответственно. К тому же мне вовсе не хочется увидеть свою страну в руках немецких евреев. Боюсь, что сейчас это главная опасность для нашей нации.
Двое, наблюдая, стояли на краю обрыва — делец и лодочник.
- Плывет в Баллок.
Лодочник с неким пренебрежением кивнул на север залива.
- Там будет саженей пять[60], — сказал он. — Туда его и вынесет после часу, когда прилив начнется. Нынче девятый день.
Про утопленника. Парус кружит по пустынной бухте, поджидая, когда вынырнет раздутый мешок и обернет к солнцу солью беленное вспученное лицо.
А вот и я.
Извилистой тропкой они спустились к неширокому заливчику. Бык Маллиган стоял на камне без пиджака, отшпиленный галстук струился по ветру за плечом. Поблизости от него юноша, держась за выступ скалы, медленно по-лягушачьи разводил зелеными ногами в студенистой толще воды.
- А брат с тобой, Мэйлахи?
- Да нет, он в Уэстмите, у Бэннонов.
- Все еще? Мне Бэннон прислал открытку. Говорит, подцепил себе там одну молоденькую. Фотодевочка, он ее так зовет.
- Заснял, значит? С короткой выдержкой?
Бык Маллиган уселся снять башмаки. Из-за выступа скалы высунулось красное отдувающееся лицо. Пожилой мужчина вылез на камни, вода блестела на его лысине с седоватым венчиком, вода струилась по груди, по брюху, капала с черных мешковатых трусов.
Бык Маллиган посторонился, пропуская его, и, бросив взгляд на Хейнса и Стивена, ногтем большого пальца[61] набожно перекрестил себе лоб, уста и грудную клетку.
- А Сеймур опять в городе, — сказал юноша, ухватившись снова за выступ. — Медицину побоку, решил в армию.
- Да иди ты, — хмыкнул Бык Маллиган.
- На той неделе уже в казарму. А ты знаешь ту рыженькую из Карлайла, Лили?
- Знаю.
- Прошлый вечер на пирсе с ним обжималась. У папаши денег до черта.
- Может, она залетела?
- Это ты Сеймура спроси.
- Сеймур — кровопускающий офицер! — объявил Бык Маллиган.
Кивнув самому себе, он стянул с ног брюки, выпрямился и изрек избитую истину:
- Рыжие бабы блудливы как козы.
Встревоженно оборвав, принялся щупать свои бока под вздувшейся от ветра рубашкой.
- У меня нет двенадцатого ребра[62], — возопил он. — Я Uebermensch[63]. Беззубый Клинк и я, мы сверхчеловеки.
Он выпутался из рубашки и кинул ее к вороху остальной одежды.
- Здесь залезаешь, Мэйлахи?
- Ага. Дай-ка местечко на кровати.
Юноша в воде оттолкнулся назад и в два сильных, ровных гребка выплыл на середину заливчика. Хейнс с сигаретой присел на камень.
- А вы не будете? — спросил Бык Маллиган.
- Попозже, — отвечал Хейнс. — После завтрака не сразу.
Стивен повернулся идти.
- Я ухожу, Маллиган, — сказал он.
- А дай-ка тот ключ, Клинк, — сказал Бык Маллиган, — мою рубашку прижать.
Стивен протянул ему ключ. Бык Маллиган положил его на ворох одежды.
- И двухпенсовик на пинту. Кидай туда же.
Стивен кинул два пенса на мягкий ворох. Одеваются, раздеваются. Бык Маллиган, выпрямившись, сложив перед грудью руки, торжественно произнес:
- Крадущий у бедного дает взаймы Господу[64]. Так говорил Заратустра.
Жирное тело нырнуло в воду.
- Еще увидимся, — сказал Хейнс, повернувшись к уходящему Стивену и улыбаясь необузданности ирландцев.
Бычьих рогов, конских копыт и улыбки сакса[65].
- В «Корабле»! — крикнул Бык Маллиган. — В полпервого.
- Ладно, — ответил Стивен.
Он шел по тропинке, что вилась вверх.
Uliata rutilantium
Turma circumdet.
lubilantium te virginum.
Седой нимб священника за скалой, куда тот скромно удалился для одевания. Сегодня я не буду здесь ночевать. Домой идти тоже не могу.
Зов, протяжный и мелодичный, донесся до него с моря. На повороте тропинки он помахал рукой. Голос донесся снова. Лоснящаяся темная голова, тюленья, далеко от берега, круглая.
Захватчик.
Эпизод 2[66]

— Кокрейн, ты скажи. Какой город послал за ним?
- Тарент, сэр.
- Правильно. А потом?
- Потом было сражение, сэр.
- Правильно. А где?
Мальчуган с пустым выражением уставился в пустоту окна.
Басни дочерей памяти. Но ведь чем -то и непохоже на басни памяти. Тогда — фраза, сказанная в сердцах, шум Блейковых крыл избытка[67]. Слышу, как рушатся пространства, обращаются в осколки стекло и камень, и время охвачено сине-багровым пламенем конца. Что же нам остается?
- Я позабыл место, сэр. В 279 году до нашей эры.
- Аскулум, — бросил Стивен, заглянув в книгу с рубцами кровопролитий.
- Да, сэр. И он сказал: еще одна такая победа — и мы погибли[68].
Вот эту фразу мир и запомнил. Утеха для скудоумных. Над усеянной телами равниной, опершись на копье, генерал обращается с холма к офицерам. Любой генерал к любым офицерам. А те внимают.
- Теперь ты, Армстронг, — сказал Стивен. — А каков был конец Пирра?
- Конец Пирра, сэр?
- Я знаю, сэр. Спросите меня, сэр, — вызвался Комин.
- Нет, ты обожди. Армстронг. Ты что-нибудь знаешь о Пирре?
В ранце у Армстронга уютно притаился кулек с вялеными фигами. Время от времени он разминал их в ладонях и отправлял потихоньку в рот. Крошки, приставшие к кожице на губах. Подслащенное мальчишеское дыхание.
Зажиточная семья, гордятся, что старший сын во флоте. Викс-роуд, Долки.
- О Пирре, сэр? Пирр — это пирс.
Все засмеялись. Визгливый, злорадный смех без веселья. Армстронг обвел взглядом класс, дурашливая ухмылка на профиле. Сейчас совсем разойдутся, знают, что мне их не приструнить, а плату их папаши внесли.
- Тогда объясни, — сказал Стивен, касаясь плеча мальчугана книжкой, — что это такое, пирс.
- Ну, пирс, сэр, — тянул Армстронг. — Такая штука над морем. Вроде как мост. В Кингстауне пирс, сэр.
Кое- кто засмеялся снова, без веселья, но со значением. Двое на задней парте начали перешептываться. Да. Они знали: никогда не изведав, никогда не были невинны. Все. Он с завистью оглядел их лица. Эдит, Этель, Герти, Лили. Похожи на этих: дыхание тоже подслащенное от чая с вареньем, браслеты звякают во время возни.
- Кингстаунский пирс, — повторил Стивен. — Да, несбывшийся мост.
Их взгляды смутились от его слов.
- Как это, сэр? — спросил Комин. — Мост, он же через реку.
Хейнсу в его цитатник. Не для этих ушей. Вечером, среди пьянки и пустословия, пронзить, словно пирс воду, ровную гладь его ума. А что в том? Шут при господском дворе, благоволимый и презираемый, добился от господина милостивой похвалы. Почему все они выбрали эту роль? Не только ведь ради ласки и поощрения. Для них тоже история — это сказка, давно навязшая в ушах, а своя страна — закладная лавка[69].
Разве Пирр не пал в Аргосе от руки старой ведьмы[70], а Юлия Цезаря не закололи кинжалом? Их уже не изгнать из памяти. Время поставило на них свою мету[71] и заключило, сковав, в пространстве, что занимали уничтоженные ими бесчисленные возможности. Но были ль они возможны, если их так и не было? Или то лишь было возможным, что состоялось? Тките, ветра ткачи.
- Сэр, а расскажите нам что-нибудь.
- Ага, сэр, про привидения.
- Где мы остановились тут? — спросил Стивен, открывая другую книгу.
- «Оставь рыданья»[72], — сказал Комин.
- Ну, давай, Толбот.
- А историю, сэр?
- Потом, — сказал Стивен. — Давай, Толбот.
Смуглый мальчуган раскрыл книгу и ловко приладил ее за укрытием своего ранца. Он начал читать стихотворение, запинаясь и часто подглядывая в текст:
Оставь рыданья, о пастух, оставь рыданья,
Ликид не умирал, напрасна скорбь твоя,
Хотя над ним волны сомкнулись очертанья...
Тогда это должно быть движением, актуализация возможного как такового.
Фраза Аристотеля сложилась из бормотанья ученика и поплыла вдаль, в ученую тишину[73] библиотеки Святой Женевьевы, где он читал, огражден от греховного Парижа, вечер за вечером. Рядом хрупкий сиамец штудировал учебник стратегии. Вокруг меня насыщенные и насыщающиеся мозги — пришпиленные под лампочками, слабо подрагивающие щупиками, — а во тьме моего ума грузное подземное чудище, неповоротливое, боящееся света, шевелит драконовой чешуей. Мысль — это мысль о мысли. Безмятежная ясность. Душа — это, неким образом, все сущее: душа — форма форм[74]. Безмятежность нежданная, необъятная, лучащаяся: форма форм.
Толбот твердил:
И дивной властию того,
кто шел по водам,
И дивной властию...
- Можешь перевернуть, — сказал Стивен безразлично. — Я ничего не вижу.
- Чего, сэр? — спросил простодушно Толбот, подаваясь вперед.
Его рука перевернула страницу. Он снова выпрямился и продолжал, как будто припомнив. О том, кто шел по водам. И здесь лежит его тень, на этих малодушных сердцах, и на сердце безбожника, на его устах, на моих. Она и на снедаемых любопытством лицах тех, что предложили ему динарий[75]. Кесарево кесарю, а Божие Богу. Долгий взгляд темных глаз, загадочные слова, что без конца будут ткаться на кроснах церкви. Да.
Отгадай загадку, будешь молодец:
Зернышки посеять мне велел отец.
Толбот закрыл книжку и сунул ее в ранец.
- Все уже? — спросил Стивен.
- Да, сэр. В десять хоккей, сэр.
- Короткий день, сэр. Четверг.
- А кто отгадает загадку? — спросил Стивен.
Они распихивали учебники, падали карандаши, шуршали страницы.
Сгрудившись вместе, защелкивали и затягивали ранцы, разом весело тараторя:
- Загадку, сэр? Давайте я, сэр.
- Я, дайте я, сэр.
- Какую потрудней, сэр.
- Загадка такая, — сказал Стивен.
Кочет поет.
Чист небосвод.
Колокол в небе
Одиннадцать бьет.
Бедной душе на небеса
Час улетать настает[76].
- Отгадайте, что это.
- Чего -чего, сэр?
- Еще разок, сэр. Мы не расслышали.
Глаза их расширились, когда он повторил строчки. Настала пауза, а потом Кокрейн попросил:
- Скажите отгадку, сэр. Мы сдаемся.
Стивен, чувствуя подкативший к горлу комок, ответил:
- Это лис хоронит свою бабку под остролистом.
Нервически рассмеявшись, он встал, и эхом ему нестройно раздались их возгласы разочарования.
В дверь стукнули клюшкой, и голос из коридора прокричал:
- Хоккей!
Они кинулись как оголтелые, боком выскакивая из -за парт, перемахивая через сиденья. Вмиг комната опустела, и из раздевалки послышался их гомон и грохот клюшек и башмаков.
Сарджент, единственный, кто остался, медленно подошел, протягивая раскрытую тетрадь. Его спутанные волосы и тощая шея выдавали явную неготовность, слабые глаза в запотевших очках глядели просяще. На блеклой бескровной щеке расплылось чернильное пятно в форме финика, еще свежее и влажное, как след слизня.
Он подал тетрадку. Наверху страницы было выведено: «Примеры». Дальше шли цифры вкривь и вкось, а внизу имелся корявый росчерк с загогулинами и с кляксой. Сирил Сарджент: личная подпись и печать.
- Мистер Дизи велел все снова переписать и показать вам, сэр.
Стивен потрогал края тетрадки. Что толку.
- Ты уже понял, как их решать? — спросил он.
- С одиннадцатого до пятнадцатого, — отвечал Сарджент. — Мистер Дизи сказал, надо было списать с доски, сэр.
- А сам теперь сможешь сделать?
- Нет, сэр.
Уродлив и бестолков: худая шея, спутанные волосы, пятно на щеке — след слизня. Но ведь какая-то любила его, выносила под сердцем, нянчила на руках. Если бы не она, мир в своей гонке давно подмял бы его, растоптал, словно бескостого слизня. А она любила его жидкую слабосильную кровь, взятую у нее самой. Значит, это и есть настоящее[77]? Единственно истинное в жизни? В святом своем рвении пламенный Колумбан[78] перешагнул через тело матери, простершейся перед ним. Ее не стало: дрожащий остов ветки, попаленной огнем, запах розового дерева и могильного тлена. Она спасла его, не дала растоптать и ушла, почти не коснувшись бытия. Бедная душа улетела на небеса — и на вересковой пустоши, под мерцающими звездами, лис, горящие беспощадные глаза, рыжим и хищным духом разит от шкуры, рыл землю, вслушивался, откидывал землю, вслушивался и рыл, рыл.
Сидя с ним рядом, Стивен решал задачу. Он с помощью алгебры доказывает, что призрак Шекспира — это дедушка Гамлета. Сарджент глядел искоса через съехавшие очки. Из раздевалки стук клюшек; с поля голоса и глухие удары по мячу.
Значки на странице изображали чопорный мавританский танец, маскарад букв в причудливых шляпах квадратов и кубов. Подача руки, поворот, поклон партнеру: вот так: бесовские измышленья мавров. И они уже покинули мир, Аверроэс и Моисей Маймонид, мужи, темные обличьем и обхожденьем, ловящие в свои глумливые зеркала смутную душу мира, и тьма в свете светит, и свет не объемлет ее[79].
- Ну как, понял? Сможешь сам сделать следующий?
- Да, сэр.
Вялыми, неуверенными движениями пера Сарджент списал условие. То и дело медля в надежде помощи, рука его старательно выводила кривые значки, слабая краска стыда проступала сквозь блеклую кожу щек. Amor matris[80], родительный субъекта и объекта. Она вскормила его своей жидкой кровью и свернувшимся молоком, скрывала от чужих взоров его пеленки.
Я был как он, те же косые плечи, та же нескладность Детство мое, сгорбясь подле меня. Ушло, и не коснуться его, пускай хоть раз, хоть слегка. Мое ушло, а его потаенно, как наши взгляды. Тайны, безмолвно застывшие в темных чертогах двух наших сердец: тайны, уставшие тиранствовать: тираны, мечтающие быть свергнутыми.
Пример был решен.
- Вот видишь, как просто, — сказал Стивен, вставая.
- Ага, сэр, спасибо, — ответил Сарджент.
Он промокнул страницу и отнес тетрадь к парте.
- Бери свою клюшку и ступай к ребятам, — сказал Стивен, направляясь к дверям следом за нескладной фигуркой.
- Ага, сэр.
В коридоре послышалось его имя, его окликали с поля:
- Сарджент!
- Беги, мистер Дизи тебя зовет, — поторопил Стивен.
Стоя на крыльце, он глядел, как пентюх поспешает на поле битвы, где голоса затеяли крикливую перебранку. Их разделили на команды, и мистер Дизи возвращался, шагая через метелки травы затянутыми в гетры ногами.
Едва он дошел до школы, как снова заспорившие голоса позвали его назад. Он обернул к ним сердитые седые усы.
- Ну что еще? — прокричал он несколько раз, не слушая.
- Кокрейн и Холлидей в одной команде, сэр, — крикнул ему Стивен.
- Вы не обождете минутку у меня в кабинете, — попросил мистер Дизи, — пока я тут наведу порядок.
Он озабоченно зашагал по полю обратно, строго покрикивая своим старческим голосом:
- В чем дело? Что там еще?
Пронзительные их крики взметнулись разом со всех сторон от него; фигурки их обступили его кольцом, а слепящее солнце выбеливало мед его плохо выкрашенной головы.
Прокуренный застоялый дух царил в кабинете, вместе с запахом кожи вытертых тускло-желтых кресел. Как в первый день, когда мы с ним рядились тут. Как было вначале, так и ныне. Сбоку стоял подносик с монетами Стюарта[81], жалкое сокровище ирландских болот: и присно. И в футляре для ложек, на выцветшем алом плюше, двенадцать апостолов[82], проповедовавших всем языкам: и во веки веков.
Торопливые шаги по каменному крыльцу, в коридоре. Раздувая редкие свои усы, мистер Дизи остановился у стола.
- Сначала наши небольшие расчеты.
Он вынул из сюртука перетянутый кожаной ленточкой бумажник. Раскрыв его, извлек две банкноты, одну — из склеенных половинок, и бережно положил на стол.
- Два, — сказал он, вновь перетягивая и убирая бумажник.
Теперь в хранилище золотых запасов. Ладонь Стивена в неловкости блуждала по раковинам, лежавшим грудой в холодной каменной ступке: волнистые рожки, и каури, и багрянки, а эта вот закручена, как тюрбан эмира, а эта — гребешок святого Иакова. Добро старого пилигрима, мертвые сокровища, пустые ракушки.
Соверен, новенький и блестящий, упал на мягкий ворс скатерти.
- Три, — сказал мистер Дизи, вертя в руках свою маленькую копилку. — Очень удобная штучка. — Смотрите. Вот сюда соверены. Тут шиллинги, полукроны, шестипенсовики. А сюда — кроны. Смотрите.
Он высыпал на ладонь два шиллинга и две кроны.
- Три двенадцать, — сказал он. — По -моему, это правильно.
- Благодарю вас, сэр, — отвечал Стивен, с застенчивою поспешностью собирая деньги и пряча их в карман брюк.
- Не за что, — сказал мистер Дизи. — Вы это заработали.
Рука Стивена, освободившись, вернулась снова к пустым ракушкам. Тоже символы красоты и власти. Толика денег в моем кармане: символы, запятнанные алчностью и нищетой.
- Не надо их так носить, — предостерег мистер Дизи. — Где-нибудь вытащите и потеряете. Купите лучше такую же штуковину. Увидите, как это удобно.
Отвечай что-нибудь.
- У меня она часто будет пустовать.
Те же место и час, та же премудрость: и я тот же. Вот уже трижды. Три петли вокруг меня. Ладно. Я их могу разорвать в любой миг, если захочу.
- Потому что вы не откладываете, — мистер Дизи поднял вверх палец. — Вы еще не знаете, что такое деньги. Деньги — это власть. Вот поживете с мое. Уж я -то знаю. Если бы молодость знала. Как это там у Шекспира? «Набей потуже кошелек».
- Яго, — пробормотал Стивен.
Он поднял взгляд от праздных ракушек к глазам старого джентльмена.
- Он знал, что такое деньги, — продолжал мистер Дизи, — он их наживал. Поэт, но в то же время и англичанин. А знаете, чем англичане гордятся? Какие самые гордые слова у англичанина?
Правитель морей. Холодные как море глаза смотрели на пустынную бухту -повинна история — на меня и мои слова, без ненависти.
- Что над его империей никогда не заходит солнце.
- Ха! — воскликнул мистер Дизи. — Это совсем не англичанин. Это сказал французский кельт[83].
Он постукал своей копилкой о ноготь большого пальца.
- Я вам скажу, — объявил он торжественно, — чем он больше всего хвастает и гордится: «Я никому не должен».
Надо же, какой молодец.
- «Я никому не должен. Я за всю жизнь не занял ни у кого ни шиллинга». Вам понятно такое чувство? «У меня нет долгов». Понятно?
Маллигану девять фунтов, три пары носков, пару обуви, галстуки. Каррэну десять гиней. Макканну гинею. Фреду Райену два шиллинга. Темплу за два обеда. Расселу гинею, Казинсу десять шиллингов, Бобу Рейнольдсу полгинеи, Келеру три гинеи, миссис Маккернан за комнату, пять недель. Малая моя толика бессильна[84].
- В данный момент нет, — ответил Стивен.
Мистер Дизи от души рассмеялся, пряча свою копилку.
- Я так и думал, — сказал он весело. — Но когда-нибудь вам придется к нему прийти. Мы народ щедрый, но справедливость тоже нужна.
- Я боюсь этих громких слов, — сказал Стивен, — они нам приносят столько несчастий[85].
Мистер Дизи вперил суровый взгляд туда, где над камином пребывали дородные стати мужчины в клетчатом килте: Альберт Эдуард, принц Уэльский.
- Вы меня считаете старым замшелым тори, — молвил его задумчивый голос. — Со времен О'Коннелла я видел три поколения[86]. Я помню голод. А вы знаете, что ложи оранжистов вели агитацию против унии за двадцать лет до того, как этим стал заниматься О'Коннелл, причем попы вашей церкви его клеймили как демагога? У вас, фениев, короткая память.
Вечная, славная и благоговейная память. Алмазная ложа в Арме великолепном, заваленная трупами папистов. При оружии, в масках, плантаторы хриплыми голосами дают присягу. Черный север и истинная голубая библия. Берегись, стриженые[87].
Стивен сделал легкое движение.
- В моих жилах тоже кровь бунтарей, — продолжал мистер Дизи. — По женской линии. Но прямой мой предок — сэр Джон Блэквуд[88], который голосовал за унию. Все мы ирландцы, и все потомки королей[89].
- Увы, — сказал Стивен.
- Per vias rectas[90], — твердо произнес мистер Дизи.
- Это его девиз. Он голосовал за унию и ради этого натянул ботфорты и поскакал в Дублин из Нижнего Ардса.
Трала — лала, трала -лала.
На Дублин путь кремнист.
Деревенщина-сквайр в седле, лоснящиеся ботфорты. Славный денек, сэр Джон. Славный денек, ваша честь. День-денек... День-денек... Ботфорты болтаются, трусят в Дублин. Трала -лала, трала -лала, трусят.
- Кстати, это напомнило мне, — сказал мистер Дизи. — Вы бы могли оказать мне услугу через ваши литературные знакомства. У меня тут письмо в газету. Вы не присядете на минутку, я бы допечатал конец.
Он подошел к письменному столу у окна, подвинул дважды свой стул и перечел несколько слов с листа, заправленного в пишущую машинку.
- Присаживайтесь. Прошу меня извинить, — сказал он через плечо. — Законы здравого смысла . Одну минутку.
Вглядываясь из-под косматых бровей в черновик возле своего локтя и бормоча про себя, он принялся тукать по тугим клавишам машинки, медленно, иногда отдуваясь, когда приходилось возвращать валик, чтобы стереть опечатку.
Стивен бесшумно уселся в присутствии августейшей особы. Развешанные по стенам в рамках, почтительно застыли изображенья канувших в Лету лошадей, уставив кверху кроткие морды: Отпор лорда Гастингса, Выстрел герцога Вестминстерского, Цейлон герцога Бофора, взявший Парижский приз в 1866году. На седлах легкие жокеи в чутком ожиданье сигнала. Он следил за их состязанием, поставив на королевские цвета, и сливал свои крики с криками канувших в Лету толп.
- Точка, — дал указание клавишам мистер Дизи. — Однако скорейшее разрешение этого важного вопроса ...
Куда Крэнли меня привел, чтобы разом разбогатеть, таскались за его фаворитами средь грязью заляпанных бреков, орущих букмекеров у стоек, трактирной вони, месива под ногами. Один к одному на Честного Мятежника, на остальных десять к одному! Мимо жуликов, мимо игроков в кости спешили мы вслед за копытами, картузами и камзолами, и мимо мяснолицей зазнобы мясника, жадно всосавшейся в апельсин[91].
Пронзительные крики донеслись с поля и трель свистка.
Еще гол. Я среди них, в свалке их борющихся тел, на турнире жизни. Ты хочешь сказать, тот маменькин сынок, заморыш со слегка осовелым видом? Турниры. Время отражает толчок толчком, каждый раз. Турниры, грязь и рев битв, застывшая предсмертная блевотина убитых, вопль копий, наживленных кровавыми человечьими кишками.
- Готово, — произнес мистер Дизи, вставая с места.
Он подошел к столу, скрепляя вместе свои листки. Стивен тоже поднялся.
- Я тут все выразил в двух словах, — сказал мистер Дизи. — Это насчет эпидемии ящура. Взгляните бегло, пожалуйста. Вопрос бесспорный.
Позволю себе вторгнуться на ваши уважаемые столбцы. Пресловутая политика невмешательства, которая столь часто в нашей истории. Наша скототорговля.
Судьба всех наших старинных промыслов. Ливерпульская клика, похоронившая проект Голуэйского порта[92]. Европейские конфликты. Перевозки зерна через узкие проливы. Завидная невозмутимость ведомства земледелия. Не грех вспомнить классиков. Кассандра. От женщины, не блиставшей добродетелью[93].
Перейдем к сути дела.
- Я выражаюсь напрямик, вы согласны? — спросил мистер Дизи у читавшего Стивена.
Эпидемия ящура. Известен как препарат Коха. Сыворотка и вирус. Процент вакцинированных лошадей. Эпизоотии. Императорские конюшни в Мюрцштеге, Нижняя Австрия. Квалифицированные ветеринары. Мистер Генри Блэквуд Прайс. Любезное предложение беспристрастной проверки. Законы здравого смысла. Вопрос чрезвычайно важен. Взять быка за рога в прямом и переносном смысле. Позвольте поблагодарить за предоставленную возможность.
- Я хочу, чтобы это напечатали и прочли, — сказал мистер Дизи. — Вот увидите, при следующей же вспышке они наложат эмбарго на ирландский скот. А болезнь излечима. И ее лечат. Как пишет мне родственник, Блэквуд Прайс, в Австрии специалисты научились бороться с ней и надежно вылечивают. Они предлагают приехать к нам. Я пробую найти ходы в ведомстве. Сейчас попытаюсь привлечь газеты. Но всюду столько препятствий... столько интриг... закулисных происков, что...
Подняв указательный палец, он, прежде чем продолжать, погрозил им стариковато в воздухе.
- Помяните мои слова, мистер Дедал, — сказал он. — Англия в когтях у евреев. Финансы, пресса: на всех самых высоких постах. А это признак упадка нации. Всюду, где они скапливаются, они высасывают из нации соки. Я это наблюдаю не первый год. Ясно как божий день, еврейские торгаши уже ведут свою разрушительную работу. Старая Англия умирает.
Он быстро отошел в сторону, и глаза его засветились голубизной, оказавшись в столбе солнечного света. Он оглянулся по сторонам.
- Умирает, — повторил он, — если уже не умерла.
И крики шлюх глухой порой,
Британия, ткут саван твой[94].
Глаза его, расширенные представшим видением, смотрели сурово сквозь солнечный столб, в котором он еще оставался.
- Но торгаш, — сказал Стивен, — это тот, кто дешево покупает и дорого продает, будь он еврей или не еврей, разве нет?
- Они согрешили против света, — внушительно произнес мистер Дизи. — У них в глазах тьма. Вот потому им и суждено быть вечными скитальцами по сей день.
На ступенях парижской биржи златокожие люди показывают курс на пальцах с драгоценными перстнями. Гусиный гогот. Развязно и шумно толпятся в храме, под неуклюжими цилиндрами зреют замыслы и аферы. Все не их: и одежда, и речь, и жесты. Их выпуклые медлительные глаза противоречили их словам, а жесты были пылки, но незлобивы, хотя они знали об окружающей вражде и знали, что их старания тщетны. Тщетно богатеть, запасать. Время размечет все. Богатство, запасенное у дороги, его разграбят и пустят порукам. Глаза их знали годы скитаний и знали, смиренные, о бесчестье их крови.
- А кто нет? — спросил Стивен.
- Что вы хотите сказать? — не понял мистер Дизи.
Он сделал шаг вперед и остановился у стола, челюсть косо отвисла в недоумении. И это мудрая старость? Он ждет, пока я ему скажу.
- История, — произнес Стивен, — это кошмар[95], от которого я пытаюсь проснуться.
На поле снова крики мальчишек. Трель свистка: гол. А вдруг этот кошмар даст тебе пинка в зад?
- Пути Господни неисповедимы, — сказал мистер Дизи. — Вся история движется к единой великой цели, явлению Бога.
Стивен, ткнув пальцем в окошко, проговорил:
- Вот Бог.
Урра! Эх! фью -фьюйть!
- Как это? — переспросил мистер Дизи.
- Крик на улице, — отвечал Стивен, пожав плечами[96].
Мистер Дизи опустил взгляд и некоторое время подержал пальцами переносицу. Потом поднял взгляд и переносицу отпустил.
- Я счастливей вас, — сказал он. — Мы совершили много ошибок, много грехов. Женщина принесла грех в мир. Из-за женщины, не блиставшей добродетелью, Елены, сбежавшей от Менелая, греки десять лет осаждали Трою. Неверная жена впервые привела чужеземцев на наши берега, жена Макморро[97] и ее любовник О'Рурк, принц Брефни. И Парнелла[98] погубила женщина. Много ошибок. Много неудач, но только не главный грех. Сейчас, на склоне дней своих, я еще борец. И я буду бороться за правое дело до конца.
Право свое, волю свою Ольстер добудет в бою[99].
Стивен поднял руку с листками.
- Так, значит, сэр... — начал он.
- Сдается мне, — сказал мистер Дизи, — что вы не слишком задержитесь на этой работе. Вы не родились учителем. Хотя, возможно, я ошибаюсь.
- Скорее, я ученик, — сказал Стивен.
А чему тебе тут учиться? Мистер Дизи покачал головой.
- Как знать? Ученик должен быть смиренным. Но жизнь — великий учитель.
Стивен опять зашуршал листками.
- Так насчет этого... — начал он.
- Да -да, — сказал мистер Дизи. — Я дал вам два экземпляра. Желательно, чтобы напечатали сразу.
«Телеграф». «Айриш Хомстед».
- Я попробую, — сказал Стивен, — и завтра вам сообщу. Я немного знаком с двумя редакторами.
- Вот и хорошо, — живо откликнулся мистер Дизи. — Вчера вечером я написал письмо мистеру Филду, Ч.П.[100]. Сегодня в гостинице «Городской герб» собрание Ассоциации скотопромышленников. Я его попросил огласить мое письмо в этом собрании. А вы попробуйте через ваши газеты.
Это какие?
- «Ивнинг телеграф»...
- Вот и хорошо, — повторил мистер Дизи. — Не будем же терять времени. Мне еще надо написать ответ тому родственнику.
- Всего доброго, — сказал Стивен, пряча листки в карман. — Благодарю вас.
- Не за что, — отозвался мистер Дизи, принимаясь рыться в бумагах у себя на столе. — Я, хоть и стар, сам люблю скрестить с вами копья.
- Всего доброго, сэр, — повторил Стивен, кланяясь его склоненной спине.
Он вышел на крыльцо через открытые двери и зашагал под деревьями по гравийной дорожке, слыша звонкие голоса и треск клюшек. Львы покойно дремали на постаментах, когда он проходил мимо через ворота, беззубые чудища. Что ж, по
Шаман 13:54, 09.08.2017 | 178.162.66.14
кука,да самое главное ,что будет со страной через 3-4 года
и где будет фурс с милляром и газом как все с санкциями
==============================================================
известно только "юрычам"и тарасцу
кука 13:29, 09.08.2017 | 80.73.206.122
"
Через три-четыре года этот состав сможет выиграть Лигу чемпионов, – сказал Фурсенко в эфире «Матч ТВ»."
=========================================================================================

в зените личный состав меняется каждый год на 80 процентов и тренерский тоже, какие нах " три-четыре года этот состав"
Шаман 19:06, 08.08.2017 | 178.162.66.14
Сергей Фурсенко: "Через 3-4 года этот состав "Зенита" сможет выиграть ЛЧ".

Президент «Зенита» Сергей Фурсенко прокомментировал переход в стан сине-бело-голубых полузащитника мадридского «Атлетико» Матиаса Краневиттера.

– Матиас – это сильный исполнитель, который, безусловно, прибавит мощности нашей средней линии. Наш футбол станет еще более конкурентным. Манчини сейчас собирает очень молодых и перспективных аргентинских игроков. Можно сказать, что это команда будущего. Через три-четыре года этот состав сможет выиграть Лигу чемпионов, – сказал Фурсенко в эфире «Матч ТВ».
2017-08-08
Шаман 19:02, 08.08.2017 | 178.162.66.14

Матиас Краневиттер отправился с "Зенитом" на матч против "Урала".

«Зенит» отправился в Екатеринбург на матч 5-го тура РФПЛ против «Урала», сообщает официальный сайт клуба.

На игру отправился 21 футболист: Андрей Лунев, Юрий Лодыгин, Михаил Кержаков, Денис Терентьев, Александр Анюков, Эмануэль Маммана, Луиш Нету, Максим Карпов, Доменико Кришито, Юрий Жирков, Кристиан Нобоа, Матиас Краневиттер, Далер Кузяев, Александр Ерохин, Леандро Паредес, Олег Шатов, Жулиано, Артём Дзюба, Александр Кокорин, Дмитрий Полоз, Себастьян Дриусси.
Шаман 04:15, 08.08.2017 | 178.162.66.14
mackit,expЁrt Манана оборону усилил
убран Нето и Хернани мусор
Дзюбе шансик,рулетке тоже на вторых ролях
А вот Ерохин улучшает,Нобоа ,Полоз нужны
mackit 09:07, 07.08.2017 | 217.66.152.190
Зенит наконец-то убрал всех сомнительных персонажей из составп. Нету последним был.
Шаман 22:16, 06.08.2017 | 178.162.66.14
сегодня свиней в загон,до поноса
Шаман 15:27, 04.08.2017 | 178.162.66.14
С такой игрой "Утрехт" оттрахает миллионеров...
Нето ,Гарсия фуфел везут для себе
Шаман 22:57, 03.08.2017 | 178.162.66.14
Игра то козья опять...защеки тухлейшие
Dоz.Dr 18:12, 31.07.2017 | 188.170.72.241
Шаман, не бери ты в голову
Вот, интересная для всех статистика
Бубновский: "Если ноют тазобедренный сустав и спина, скорее уберите из..."
Феноменальное открытие! Заставить рыбу клевать под силу каждому

Статистика встреч
ФК Тосно (Тосно), Россия –
Динамо (Москва), Россия


ФК Тосно (Тосно)
Место в рейтинге УЕФА (2017) -
Матчей 3
Побед 2
Ничьих 0
Поражений 1
Забитых мячей 5
Пропущенных мячей 4
Разница мячей 1
Самая крупная победа 3:2, 1:0
Самое крупное поражение 1:2
Самый результативный матч 3:2
Самая результативная ничья
Очков 6
Динамо (Москва)
Место в рейтинге УЕФА (2017) 78
Матчей 3
Побед 1
Ничьих 0
Поражений 2
Забитых мячей 4
Пропущенных мячей 5
Разница мячей -1
Самая крупная победа 2:1
Самое крупное поражение 2:3, 0:1
Самый результативный матч 2:3
Самая результативная ничья
Очков 3
Система подсчета очков: 3 за победу, 1 за ничью и 0 за поражение

Матчи
Чемпионат России по футболу 2017/18, Премьер-Лига, Второй круг
Статистика личных встреч 06.05.2018 ФК Тосно – Динамо
Санкт-ПетербургСтадион Петровский
Чемпионат России по футболу 2017/18, Премьер-Лига, Первый круг
Статистика личных встреч 29.10.2017 Динамо – ФК Тосно
ХимкиАрена Химки
Чемпионат России 2016/17, Первый дивизион ФНЛ, Второй круг
Статистика личных встреч 26.03.2017 ФК Тосно – Динамо 1:2 (1:0)
Великий НовгородСтадион Электрон
Кубок России 2016/17, 1/8 финала
Статистика личных встреч 26.10.2016 ФК Тосно (Тосно) – Динамо (Москва) 3:2 (2:0)
Великий НовгородСтадион Электрон
Чемпионат России 2016/17, Первый дивизион ФНЛ, Первый круг
Статистика личных встреч 28.08.2016 Динамо – ФК Тосно 0:1 (0:0)
Программа матча ХимкиАрена Химки
Шамaн 12:33, 31.07.2017 | 188.170.72.241
фрося,а ты шо в фене разбираешься?А по фёкле хезаешь?Ты то в калпине набушлатился или выселки-режимнки
вскормили? Порядочные арестанты,урод малолетний,шо ты знаешь об этом...булка с маслом
Шаман 06:18, 31.07.2017 | 178.162.66.14
frodo,просмотрел 4 матча последних локо в котором "Деньгисоев"
капитанит и тянет просто лучший на сегодня,в сумашедшей форме чел
просто он и Голова.и если Чертчесов его проигнорирует сочту за вредетельство
Шаман 06:08, 31.07.2017 | 178.162.66.14
15:56, Вчера | 188.170.72.241
Алекса ,пидрило,какая у тебя цель в оргиях
театра одного актера.тебя пнули с НСы и ты мстишь им
Никита сраная,у сынку твово Добрыни мозгов больше и извилилин..
нет трудов гребенник,вон валяй к тарасцу он дубаком примет тебя
у тебя с зубов яд капает решил насрать ,шоб народ не обшался...
кудлач ты,ты на другое не способен бикса
Шaман 15:56, 30.07.2017 | 188.170.72.241
Полушка, ты жизнь понял,после гузнаи на глубине прожитых лет.
Что глубоко лезть нельзя в "недры" больших полит-баталий
Лучше помалому стричь бобло,быть советником,экспёртом
писать очерки,заниматься любимыми шахматами .
Но он даже в сравнении де Муть или даже ограниченного
проректора орлушки, лизать никогда и никому не станет...
nikоlа 13:33, 30.07.2017 | 188.170.72.241
Шаман
То есть ген провинциальный, а ты то кто? Пидербурджец? Судя по твоему базару гнилому ты даже на провинциала не тянешь... так себе, бичевка вокзальная... Зато других судишь направо-налево, этот "власовец", этот "под оккупантами", этот "провинциальный"... Зато про себя то легенд здесь наплел - Магадан, севера, тайга, умирал, в авторитете ходил, кишки всем вправлял... В интернете напиздеть то много ума не надо, лапшу на уши таким же дуракам вешать, типа Максика-педераста... Кстати, не западало то с ним общаться то, с пидором то?
Шaман 13:31, 30.07.2017 | 188.170.72.241
Ген, ты сыроежка малолетняя гумоза Гатчинская со 101 км км ,тебя сучка ешо на выселкана свете небыло. Крот лимитный вафел прикрыл бы.ебун лабытки я писал и усть-кут,ты б сдох там за год.
гeн 13:29, 30.07.2017 | 188.170.72.241
Вот так ты общаешь, да шаман?
гeн 13:29, 30.07.2017 | 188.170.72.241
Ген, да брось ты нах ,с тебя учитель меня,как с мого х.. тяж..............фуфел ты гумозный,
вот сам попадешь к хозяину жало за сало тебе быстро вырвут и пальцем-шмальцем потыкают мёд, перхоть гумозная
гeн 13:09, 30.07.2017 | 188.170.72.241
Шаман 13.05
слишком мелко плаваешь. Не можешь заглянуть поглубже. Говоря о той жизни, которую ты заслужил, я имел в виду твою совесть, с которой ты привык идти на сомнительные сделки, твои, как ты сам выражаешься, мелкотравчатые убеждения маргинала по-жизни, твою серость, которой ты бравируешь и т.д., Т.е, коротко говоря - твои же пороки, развитие которых в себе ты поощрял, заглушая совесть, которую в конце концов загнобил напрочь.
..
Выходит, что ты сам, своими руками построил то, что сейчас вызывает в тебе стенания и жалобы на жизнь.

Извиняюсь за неприятную прямоту, но, опять-таки, ты сам очень просил...
Шaман 13:05, 30.07.2017 | 188.170.72.241
ген,а ты смотришься в компании хенде-хох-37г мошоньки
см. нео-лопарёк не грузанись излишне,на тропе
гeн 13:04, 30.07.2017 | 188.170.72.241
Шаман,, прям стыдно за тебя, сторожила. В твоём-то уважаемом возрасте, когда люди набираются мудрости, так по-деццки лепетать... И чем дальше, тем смешней. Бывалого зека из тебя не пролучилось. Так... Жалкий баклан какой-то.
Переходи на человеческий. Может ещё часть былого авторитета и вернётся к тебе.
Шaман 12:33, 30.07.2017 | 188.170.72.241

лох,ну так давай внеси живую волну на форум,хуль все под шкурку норовишь? Чо оскудел умишко? А то оценку давать каждый могёт,экспертов тут до дуры.
Я вот вспоминаю раньше форум,даже зимой на ушах стоял,а сейчас конец апреля,регулярный РЧ зак5анчивается,ЧМ уже скоро,а тишина,тоска зеленая.Давайте уже где там фрося знаток,где лошарик,давай тему закручивай...Или как "капейя" в хвосты глядеть цензировать в роли правилки быть? А кто вы есть шоб правопостить,гумоза...потому тут и тихо...
Шаман 12:03, 30.07.2017 | 178.162.66.14
сам пищет ,сам отвечет...твоё место обсос в чкварцах,
кащенке...тебя свяжут "таню с галей"вмажут
а потом иы сам отсасыать начнешь
Dоz.Dr 12:30, 29.07.2017 | 188.170.72.241
ШАМан, это тебе понравится
Я е...ал тебя в анал
А оттуда брызгал кал
И стекал на мой ковер
Лучше б я тебя не пер!
ШAМАH 11:17, 29.07.2017 | 188.170.72.241

Разложив альбом на камушки,
Дрочил Иван на фотку своей бабушки...
Фотография хорошее дело,
Бабка в гробу, а она уцелела
кyка 11:14, 29.07.2017 | 188.170.72.241
Белеет парус одинокий,
Над морем стелется туман,
И это вовсе и не парус,
А лишь оптический обман

Я объяснял Маняше долго,
Но объяснил в конце концов,
То,что любовь-она такая,
Она бывает без трусов

И Маня,добрая натура,
Рейтузы белые сняла,
А чтобы их проветрить бризом,
Аж на флагшток их подняла

Издалека поэт над морем
Трусняк Маняшин увидал,
И сослепу приняв за парус,
“Белеет парус”написал
Я 11:12, 29.07.2017 | 188.170.72.241
Я вас хотел,
Хочу еще быть может,
В душе моей угасло не совсем.
Но пусть оно вас больше не тревожет,
Вставайте раком,
Я присуну всем.
ШАМАH 11:08, 29.07.2017 | 188.170.72.241

А вот это из пережитого на зоне, личное!

О бними меня браток
И потрогай мой лобок
Не подумай я не п....ор
Просто очень одинок!
DЕD 11:01, 29.07.2017 | 188.170.72.241
Если жизнь тебя ипет значит у нее встает))
Значит ты ей нравишься)
Так чего ты паришься))
Dаndy 10:59, 29.07.2017 | 188.170.72.241
Несмотря на мороз,
Люди смотрят на льдины.
Всем охота узнать,
Как ебутся пингвины!
ШАМАH 03:31, 29.07.2017 | 188.170.72.241
Если хочешь много секса,
Много ласки и любви,
Сделай что-нибудь плохое,
Чтоб потом тебя ебли!
Мaкc 00:30, 29.07.2017 | 188.170.72.241
Паразиты человека любят человеков за их уютные органы, теплую кровь и мягкую плоть. Среди замечательных приживальщиков — черви, блохи, одноклеточные и личинки насекомых. Все они умеют бешено размножаться, жрать и гадить, совсем как люди. Немало и таких, которые могут комфортно и счастливо прожить в человеке по 15-20 лет.
Паразиты — идеальные питомцы! Их не нужно выгуливать — ты выгуливаешь их каждый раз (хочешь ты того или нет), как выходишь на улицу; их не нужно кормить — они сами берут от тебя, что им нужно; за ними не нужно постоянно убирать — ты сам добровольно и радостно выполнишь для них все функции канализации; им не нужен медицинский уход (при условии, что ты не воспользуешься услугами врача сам — тогда им может не поздоровиться, и они даже могут погибнуть!). Они обходятся дешевле тамагочи, но не требуют к себе внимания — они очень ценят покой хозяина и не дают о себе знать лишний раз. Приобретайте паразитов!
Некоторые глисты в личиночной стадии — агрессивные хищники, другие способны проникать просто через кожу, так чтобы не утруждать своего будущего носителя и раба. Самые изобретательные способны жить в тканях глаза или сердца. Британские ученые на пару с ВОЗ утверждают, что разнообразными видами глистов заражено 90-95% населения планеты независимо от страны, будь то СШП или Рашка с Зимбабве, но всем почему-то похуй.
Любой порядочный паразит порядочно засирает своего носителя. Однако паразиту совсем невыгодно убивать своего хозяина — ведь найти новый ходячий «дом» ему будет проблематично. Поэтому опытные паразиты, которые долго эволюционируют вместе с человеком, стараются приносить как можно меньше вреда своему носителю — чтобы он прожил долгую и счастливую жизнь и заразил как можно больше своих товарищей. Более того, существует версия, что все симбионты очень давно были паразитами. Самые опасные паразиты — это мудаки, которые перекинулись от животных к человеку недавно и до этого еще не «додумались».
Миша моше Хайфа Мага 15:34, 28.07.2017 | 188.170.72.241
На дальней станции сойду
Трава по спиину
В шамана сзади я зайду
Без вазелииина
Шаман 12:05, 28.07.2017 | 178.162.66.14
шо ты шлюшка тыришься меняешь окрас ip
ты ж качан ебля я тебя и хайфе найду на четыре кости встанешь мусор
а за свою писанину тебя пнут казла с завода ...
Хуйй 00:49, 28.07.2017 | 188.170.72.241
Шаман, тебе было обидно, когда тебя трахали на зоне?
Шаман 16:03, 27.07.2017 | 178.162.66.14
мошка дырявая тебя негры имеют на intel
Шаман 03:25, 25.07.2017 | 178.162.66.14
Гул,расскажи ,ты то сам как нынче
как тебе эффектик парниковый отдачей
только ты дурня не включай ,что не понял?
Юрычи и тарасец,но про гена и обезьяну потерялись
Шаман 12:36, 21.07.2017 | 178.162.66.14
там двойной или тройной уровень проверки. народу нагнано до дуры.
турки некоторые уже по -русски говорят просто чисто. уже давно в рфии
остальной сброб снг и др. местноты нет.205руб в час по 12ч всем одинаково
без выходных суббота и воскресенье по 10ч на выхте электронно точкуют
независимо откуда и кто ,профи или нет. текучка от 40-50 отток и новых
согласно убытия подгоняют.многие более 3-4 мес невыдерживают
ЛЕНИН 03:07, 20.04.2017 | 78.25.120.99
Шаманушко, ты там присмотрел уже шифер да кирпичики неучтенные с башни Саурона?))) там есть охранник склада стройматериалов Иваныч - ему опять коммуналку за газ павысяли акаянные, а волоокий вождь стерхоф пенсию не поднял - ты П сходил, божий человек, налил бы яму- он бы тебя уважил перед дачным сязонам?))) потом все равно спишут, да на перестройку под обновлённые регламенты теньге выделят?)))

В целях аптимизации расходаф при строительстве новага пешеходнага моста на крястовский с приморскага- полтава стаканыч-рпцэшный решил для болотогралцев установить катапульты и рязинки от трусов - доставка на другой берег быстро и недорага- Роснана адобрила?))) сэкономленные модна пустить на перестройку стадиона под нужды уфсина али ритуальных услуг?)))
Bот это Характер! 00:50, 20.04.2017 | 5.254.65.30
все на самозахват недостроя и мостов?
ЛЕНИН 16:18, 19.04.2017 | 78.25.122.169
Шаманушко аки Ленин, но я вечно проспиртован в мавзолее, а он вечно тухнет в конной лахте, хочет старый яврей как в бойцовской клупе башню зла -око саурона падарвать аписля ввядения в ыксплуатацию?)))
Vergilii | блог 09:01, 19.04.2017 | 213.21.52.98
Прохожий
Спасибо Партии и Правительству...

Мне про большевиков понравилось.
ГУЛ | блог 03:01, 19.04.2017 | 176.59.18.183
Ну что Шаманушка дожил. А ведь говорил ,что не дотянешь..
Поздравляю!)
Прохожий 15:20, 18.04.2017 | 94.25.239.43
Спасибо Партии и Правительству города (светлая головушка Полтавченко и Стакаша, в частности) за чудесный стадион. Ура.
Новости

13.07 20:05 Хоккей: КХЛ опубликовала календарь игр сезона 2017/2018 (игры СКА)

21.05 18:32 Футбол: Голы Кокорина и Данни не помогли «Зениту»: клуб остался без Лиги чемпионов

17.05 22:50 Футбол: «Зенит» дома обыграл «Краснодар» (11)

13.05 18:55 Футбол: Победив «Крылья Советов», «Зенит» сократил отставание от ЦСКА

08.05 20:02 Хоккей: Сборная России обыграла Германию на ЧМ-2017

07.05 22:35 Футбол: «Зенит» умудрился проиграть дома «Тереку» и сделать «Спартак» чемпионом - 0:1

01.05 17:18 Футбол: Борьба в Томске: «Зенит» побеждает и обходит ЦСКА

22.04 17:35 Футбол: «Зенит» на новом стадионе обыграл «Урал» (11)

18.04 15:06 Футбол: В день матча «Зенит» - «Урал» предоставят бесплатный транспорт (46)

19.03 22:05 Футбол: «Зенит» обыграл тульский «Арсенал» и догнал по очкам ЦСКА (387)

Архив новостей

Кто на сайте
Из зарегистрированных посетителей на сайте:
Рассылка материалов
Подписка на спортивные новости и анонсы статей







© «Невский Спорт»
2002—2017 гг.

О портале
Реклама на портале
Вакансии
Контакты


Обращаем внимание на необходимость ссылки на портал «Невский Спорт» при цитировании (для интернет-проектов обязательна гиперссылка).
Дизайн сайта: umistudio. Создание сайта: GolDesign.Ru.