После сегодняшнего поражения Сергея Ковалева в СМИ и соцсетях пошли разговоры о том, что Сергей в свои 35 уже не тот, и пора бы ему заканчивать с боксом. Как поступить спортсмену в этой ситуации — решать только ему, его команде и семье. А "Невский спорт" хотел бы напомнить о другом эпизоде карьеры знаменитого отечественного боксера, когда он был готов закончить со спортом.

Фрагмент автобиографической книги Сергея Ковалева "На грани"  приводится с любезного разрешения издательства "Эксмо".
 
Сергей Ковалев:

Бой с Романом Симаковым был назначен на 5 декабря 2011 года, а на дворе еще стоял только конец сентября. Времени на подготовку было достаточно, больше двух месяцев. Весь октябрь я прозанимался ОФП в Биг Бере. А потом за месяц до боя отправился в Челябинск. Абель Санчес еще не хотел меня туда так рано отпускать, говорил: мы полетим за десять дней. Я сказал, что этого времени мне мало для акклиматизации и я полечу туда раньше. К тому же у меня там есть тоже хорошие спарринг-партнеры, которым и платить не надо. В общем, настоял на том, что мне надо ехать как минимум за месяц до боя. В результате я очень хорошо подготовился к тому поединку, а потом случилось то, что случилось.

Бой с Романом Симаковым проходил во Дворце игровых видов спорта (ДИВС) в Екатеринбурге. Как я его помню, бой получился односторонним. Я полностью держал его под своим контролем. У меня все получалось. Попадал сильными и жесткими ударами. А в середине третьего раунда у меня в голове возник вопрос к Роману: зачем ты все это терпишь? Откажись продолжать бой!

У меня уже руки болели его бить, а он все терпел. Я как бы внутри себя обращался к нему: сдайся, Рома, я все равно выиграю, я не отдам тебе победу. Мне она нужнее!

Сказать ему это на самом деле было бы глупо. Боксер просто так ни от чего не откажется.

И вот Роман, несмотря на все пропущенные удары, несмотря на боль, которую он наверняка испытывал, сражался до конца. В шестом раунде он попал в тяжелый нокдаун, рефери Виктор Панин отсчитал его, но, уверенно встав на ноги, Роман продолжил бой.

В седьмом раунде я попал Роману в область локтя или предплечья, и он неожиданно упал. Мне это его падение показалось странным, а когда вынесли носилки, я понял, что тут что-то не то. Теперь было совершенно ясно, что он упал не от последнего удара, а по какой-то другой причине <…>


Когда я вспоминаю тот бой с Ромой, я часто думаю вот о чем. Я кем тогда был для всех, кто организовал боксерский вечер в Екатеринбурге? Сергеем Ковалевым, боксером, который выступал в Америке, где одерживал одни победы, и вот приехал к ним и показал классную драку. И они все засмотрелись на нее. Просто засмотрелись. И рефери, и секунданты. Какие надежды они там могли питать? На что?
Бой был совершенно односторонний, но никто его не останавливал.
А мне что было делать? Я боксировал. Не мог же я своему оппоненту или рефери сказать: «Слышь? Хорош! Пора останавливать бой». Никто бы меня и не послушал, если бы я и сказал, а я и не говорил. Но желание такое у меня было.

Не знаю, что случилось с Романом, но, видимо, где-то у него что-то было тонко. А где тонко, там всегда рвется. Потом уже, немного позже, когда говорили о гибели Романа, до меня стали доходить слухи, что, когда он работал в Германии спарринг-партнером у Артура Абрахама и Роберта Штиглица, он пропускал много ударов, что потом и могло сказаться, и вообще были у него какие-то проблемы со здоровьем уже тогда. Короче говоря, сформировалась какая-то предрасположенность к вот такому финалу. Конечно, я себя как-то этим успокаивал.

Слухи разные ходили, что он еще далеко не сразу в больницу попал. Из ДИВСа его увезли только минут через 20–30. Почему-то раньше увезти его не смогли. Привезли в одну больницу, а там говорят: «Зачем его к нам привезли? Везите в другую». Повезли в другую. Там тоже почему-то не приняли. То есть его долго возили по городу. Приняли, кажется, только в третью больницу. Наверное, это тоже сыграло какую-то роль в его гибели. Не оказали своевременную помощь. Где-то не было оборудования, где-то – специалиста. Не буду ничего утверждать, но слухи такие ходили. Когда его наконец приняли – там уже часа два прошло. Может быть, не успели вовремя прооперировать. Роман впал в кому.

Когда я узнал, что Роман в больнице в коме, я сразу понял, что дело плохо. В чудеса я верю редко. К тому же опыт кое-какой на этот счет был. Знакомые после аварий впадали в кому, там почти всегда все печально заканчивалось. Только один вышел из комы на сороковой день. Так что я знал, что шансов выжить у Романа очень мало.
Но это я сейчас так говорю. А тогда мы вместе с моей женой Натальей пошли в церковь, поставили свечку за здравие, помолились за то, чтобы он выкарабкался, выздоровел, вернулся к жизни и жил долго и счастливо. Я ждал и надеялся.

Все понимал, но все равно ждал какого-то хорошего звонка, ждал, что мне позвонят и скажут, что Роман пришел в себя, начинает выкарабкиваться, что все будет хорошо.

Но ничего хорошего я не дождался. Позвонил мой менеджер Эгис и сказал, что Роман скончался. Тяжело было. Не знал, что делать. На пару дней совсем потерялся. Виноватым себя чувствовал в какой-то мере, хотя понимал, что не сделал ничего такого, что могло повлечь за собой такой исход. Я ведь просто боксировал, как и все бои до этого. И все равно чувствовал себя виноватым.

Как-то пришел в себя, но бесследно такие вещи, конечно, не проходят. Потом, в первых боях, нередко боялся бить, чтобы чего не вышло. Опасался и того, что и со мной такое когда-то может случиться, хотя я бы, конечно, не позволил себя до такого довести. Думаю, еще не родился тот боец, который мог бы меня так побить. С другой стороны, все может решить один удар, от которого ты даже боли не почувствуешь. Должен признать, что на время в меня вселился какой-то страх. Я понял, что любой мог оказаться на месте Романа.

После боя с Симаковым я замкнулся в себе. Перестал ходить на тренировки. Но мне звонили друзья, знакомые, говорили слова поддержки. Помогали мне здраво, с холодной головой оценить ситуацию, в которой я оказался. До меня доходило то, что говорили обо мне родители Романа. Я так понял, что они считали меня убийцей, но я ведь делал в ринге ровно то, что делал и сам Роман. Мы были в одинаковых условиях. Никакого железа или чего-то подобного в перчатки я не клал, как, кажется, кто-то из его родных говорил. Это невозможно, да и не тот я человек, чтобы такой грязью заниматься. Я честный в бою. Но я их понимаю. Они потеряли самое дорогое, что у них в жизни было, своего ребенка, своего сына, и винили в этом меня. А кого еще они могли винить? Это же так естественно…

Но все люди меня поддерживали. Их звонки сыграли очень большую роль в том, что я вышел из того потерянного состояния, в котором так долго находился. Месяца через полтора после смерти Романа я принял окончательное решение продолжить боксировать, потому что, оглянувшись назад, я понял, что ничего не умею, кроме как боксировать, а раз у Романа тоже были такие высокие цели, как стать чемпионом, то я решил, что это будет новым испытанием для меня, что теперь я должен боксировать не только за себя, но и за Романа. Я тогда дал себе слово, что ему, где бы он ни был там, на небесах, никогда не будет стыдно за меня. Это мой такой внутренний разговор с самим собой.

Я решил, что это будет новым испытанием для меня, что теперь я должен боксировать не только за себя, но и за Романа.

Все материалы рубрики "Бокс".