17 ноября исполнилось бы 92 года великому спортивному комментатору Константину Ивановичу Махарадзе (1926-2002). О своем старшем коллеге вспоминает Кирилл Набутов:

За   несколько   лет   до   Московской   Олимпиады   1980   года   со   всей   страны   стали   собирать региональных телевизионщиков для работы на Играх. Это сегодня телекоманды для Олимпиад формирует международный олимпийский комитет из лучших профессионалов всего мира, а тогда телепоказ Игр обеспечивала страна-хозяйка соревнований. На Московской Олимпиаде, например, на   плавание   была   назначена   ленинградская   телебригада   во   главе   с   Геннадием   Орловым   (в сборной было много ленинградских пловцов).

Котэ Махарадзе. Фото: соцсети

Грузинским телевизионщикам поручили бокс. В Москву из Тбилиси приехала довольно большая банда во главе с режиссером Давидом Асатиани. Их, как и весь советский телевизионный народ из   регионов,  поселили  в общаге   Московского   института   транспорта,   по   случаю   Олимпиады   и летних   каникул   освобожденной   от   студентов.   Меня,   ленинградца,   но   работавшего   на олимпийском боксе, разместили «по спортивному принципу» вместе с грузинами. Проживание было вполне спартанским, как и положено в общаге: комнаты на двоих-четверых. Мы оказались вдвоем как раз с режиссером Асатиани.Пропускной режим в общаге (олимпийский объект, как-никак!) был не такой строгий, как сегодня на олимпиадах, время было еще не сильно террористическое. Однако всё равно без олимпийской аккредитации  со спецнаклейкой,  подтверждавшей, что ты  живёшь именно в этом   общежитии, пройти внутрь было нельзя. На проходной твои документы проверяли вежливые молодые люди, чья  профпринадлежность  не   вызывала ни   у  кого сомнения.   Одеты  они  были   все как  один  во фланелевые костюмы почему-то небесно-голубого цвета. Недалеко от входа виднелась дверь с суровой табличкой «Штаб», а по специальной асфальтовой дорожке, проложенной вокруг здания прямо по   газону,  круглые  сутки попарно прогуливались милиционеры. 

В  общем,  безопасность чувствовалась. Забыл добавить, что в общаге был введен абсолютный сухой закон.

…Как все  мои коллеги, которые  должны были  работать на Играх, приехал  я недели за две до начала:   мы   репетировали,   готовились,   делали   какие-то   сьемки   для   теленовостей   из   разряда «Москва ждет Олимпиаду». Но не всё же время работать! Вечерами собирались «посидеть». Было бы крайне нечестным с моей стороны уверять, что во время посиделок мы строго блюли сухой закон. Представьте себе грузина, его соблюдающего: нонсенс!

Добавлю, что по маме и бабушке я на четверть грузин, так что для парней из команды режиссера Асатиани   был   почти   свой.   А   парни,   между   прочим,   каждый   привезли   с   собой   в   Москву   по здоровой   коробке   с   бутылками   чачи.   Понятия   не   имею,   как   им   удалось   в   Тбилиси   пронести коробки на борт самолета (с этим было строго уже в те времена), но факт есть факт: доставили в Москву и, что не менее удивительно, пронесли в нашу общагу, изнемогавшую под игом сухого закона.

В общем, «сидели» мы каждый вечер. И   вот   в   один   из   таких   вечеров   нас   почтил   своим   присутствием   сам   Константин   ИвановичМахарадзе.  Ему,  видите  ли,  тоже   выделили   комнату   в   общаге,   как   сотруднику  регионального телевидения. С учетом статуса и звания народного артиста — одноместную. Представляю, с каким лицом   Котэ,   человек,   весьма   знавший   себе   цену,   входил   в   неё.   Жить   там   он,   конечно,   не собирался, благо в Москве не имел вопроса, где остановиться — хотя бы в гостинице постоянного представительства Грузии — но не навестить коллег-телевизионщиков, так сказать, рабочий люд,он не мог.

Сидели большой компанией с Котэ во главе, непринужденно общались, травили байки. Мне шёл двадцать четвёртый год, и   в   присутствии старших товарищей, тем  более   самого  Махарадзе, я больше помалкивал. Вдруг в самый разгар веселья в номер, где оно шло, без стука открылась дверь, и вошли милиционеры в сопровождении тех самых ребят в небесно-голубом.  Настроены они были по-боевому. Как выяснилось, кто-то из наших выбросил в окно пустую бутылку, и та упала с девятого этажа аккурат под ноги бродивших вокруг общаги патрульных.

Это было очень серьёзно. И за меньшие грехи выгоняли с Олимпиады без всякого снисхождения.За пару дней до наших посиделок одного ленинградского телеоператора застукали на входе в общагу пьяным, тут же отправили домой, уволили с ТВ, и в профессию он больше не вернулся. А тут — пьянка в охраняемом объекте, да ещё какая! Стол ломится от бутылок, некоторые из которых потом летят почти на голову стражам порядка! Мы поняли, что дело плохо. Совсем плохо. Но тут навстречу гостям в форме и штатском поднялся Махарадзе и что-то такое им начал рассказывать.

Он не рвал на себе рубаху, не ругался с ними, не пугал связями, не грозил авторитетом, а просто сказал что-то вроде: мол, дорогой, упала бутылка из-под лимонада, случайно вышло, уронили, кто уронил, не знаю, может, я уронил, совсем случайно, больше не повторится, давайте не будем волноваться и т. д. Волшебный, узнаваемый, известный всей стране тембр произвел на вошедших ошеломляющее впечатление. Его, разумеется, узнали, пришедшие расплылись в улыбках, слово за слово, в общем, никто не пострадал. Обошлось. Он всех нас спас, чего уж там.

Вот так я впервые увидел вблизи Константина Ивановича Махарадзе и ощутил магическую силу влияния   его   имени и голоса на население страны, в том числе на сотрудников милиции и госбезопасности.

Махарадзе   был   одной   из   самых   ярких   фигур   советского   спортивного   ТВ   в   семидесятые-восьмидесятые годы. Всем он запомнился в первую очередь как футбольный комментатор, хотя, скажем, баскетбол знал лучше, очень глубоко в нём разбирался. Но футбол — это футбол. Из всех игровых видов спорта он был у нас самым слабым и все равно оставался «спортом номер один», так что приносил больше всего славы.

В футболе Котэ не был самым большим знатоком, в репортажах   он   не   слишком   глубоко   погружался   в   тактические схемы, но публика просто не придавала этому значения. Котэ брал её другим способом. Его смотрели и слушали потому, что он, как сказали бы сейчас, делал шоу, и делал его невероятно артистично. Это был моноспектакль.

Его очень любили за немного театральную, но такую тёплую южную манеру. Он мог говорить по-русски без всякого грузинского акцента, но намеренно чуть-чуть подпускал его в свою речь, зная, что так будет лучше, теплее, обаятельнее.

… Последний раз я видел Котэ на презентации его книги в посольстве Грузии в Москве в 2001, если не ошибаюсь, году. Он уже не очень хорошо себя чувствовал, но был по-прежнему роскошно обаятелен и царственен. Жена Софико Чиаурели, легендарная актриса, сопровождала его. Котэ подарил мне книгу и сказал с этим своим невероятно тёплым, к сожалению, не передаваемым на письме   акцентом:   «Я   очень   рад,   что   сын   моего   друга так замечательно работает в нашей профессии. Я слышал твои репортажи. Очень прилично». В этот миг я вспомнил своего отца. У него тоже слова «очень прилично» были выражением похвалы.

На похороны Котэ Махарадзе я не попал. Был за границей в командировке и, только вернувшись, узнал, что его больше нет…